Бармен отеля «Ритц» полностью

– Спасибо, мой мальчик. И ты тоже иди спать. Увидимся завтра.

Он закрывает за ним дверь. Бланш, нырнувшая за стойку, разгибается и смеется.

– Я поднимаю бокал за смерть, которая кружит возле нас, и за иронию судьбы, мой дорогой Франк!

Кто устоит перед ее бравадой, перед ее смеющимися глазами? Сейчас она совсем рядом с ним, за барной стойкой. Свет люстры из коридора набрасывает на ее светлое лицо узорную тень вуали. Шампанское – как жгучий поцелуй, который он никогда не посмеет сорвать.

14 июля 1942 г.

Прошло два месяца, и никто не погиб – по крайней мере, в «Ритце». Английского летчика вывезли, но Ферзен дал понять, что не всегда сможет урегулировать такую чрезвычайную ситуацию.

Как и предсказывал Зюсс, спрос на фальшивые документы растет: с июня всех евреев обязали носить желтую звезду.

Вермахт, воспользовавшись летним теплом, продвинулся еще дальше на русском фронте; на юге, у Бир-Хакейма, генерал Роммель разгромил французские войска и захватил Тобрук. Франку иногда даже хочется, чтобы Германия уже победила.

Лишь бы кончилась эта чертова неопределенность!

Бармен вымотан до предела. Ему некому довериться, не с кем поговорить, он чуть ли не сожалеет о том, что развелся с женой. Хотя Франк вовсе не поддерживает с ней контактов, даже не знает, где живет Мария. Какое счастье, что написал Жан-Жак! Письмо и обрадовало его, и скрасило одиночество. Сын сообщает, что к нему в Ниццу приехала двоюродная сестра – Полина. Они теперь живут в одной квартире и держатся вместе.

В отеле «Ритц» по-прежнему запрещено праздновать 14 июля. Трехцветные флажки из шелка уже три года спят в картонных коробках. Несмотря на полуподпольность бывшего национального праздника, у Франка в баре – аншлаг. Это Барбара Хаттон обмывает новое колье. Жемчуга поразительного размера. А их владелица продолжает худеть. Она даже не просто худа, это одни кости. Страшно смотреть. Сидящая рядом с ней Лора Корриган мурлычет последний хит Люсьен Делиль Mon amant de Saint-Jean, выводя слова со своим нью-йоркским акцентом. Шарль Бедо навалился на стойку и тычет зубочисткой в стакан сухого мартини – выуживает оливку, – она уворачивается, не дается, как, впрочем, и обещанный министерский портфель. Гитри нахально насвистывает себе под нос «Марсельезу», протирая очки. Его пьеса «Не для дамских ушей!» идет в театре Мадлен с феноменальным успехом. За Гитри – столик, где сидит пара молодых, недавно прибывших немецких офицеров, они играют в нарды и веселятся, как дети. Флоренс Гульд сидит за столиком в одиночестве и уже полчаса что-то пишет – письмо мужу или послание капитану Юнгеру? Серж Лифарь и Жак Бенуа-Мешен[14] рассуждают о закате республиканского строя и моральном крахе общества. Журналист поднимает бокал за здоровье Маршала, Бедо присоединяется. Кокто что-то чиркает в блокноте, а Жан Марэ и Мари Лорансен, красивые до невозможности, на спор пытаются угадать, что рисует их гуру. Кажется, их веселье раздражает старого генерала вермахта, который потягивает бокал «Вдовы Клико» в конце бара. Его гладкий лысый череп здесь уже видели три раза, он сидит и ни с кем не разговаривает. Франк уверен, что он подслушивает разговоры.

Неподалеку за столиком – Габриэль Шанель со своим лейтенантом в форме и еще одной молодой женщиной, Франк ее не знает. Ну прямо раскрашенная кукла. Брюнетка со светлой кожей и тонкими чертами лица, орлиным носом и горящими глазами. Незнакомка держит на коленях желтоглазого кота и медленно его гладит. Франк прислушивается: в ее безупречном французском звучит почти незаметный немецкий акцент. Она рассказывает, что была накануне на выставке Брекера и как здорово разыграла гостей во вторник Жозе де Шамбрен. Дочь Пьера Лаваля торжественно объявила собравшимся, что Арно Брекер подарил ей «оригинал своей знаменитой статуи». И тут в гостиную вводят юношу атлетического телосложения – и абсолютно голого! Габриэль Шанель смеется. Женщина с котом бросает Франку многозначительный взгляд.

Это уже второй. Что же она за птица?

Узнать разгадку он уже не успеет – в баре звонит телефон, Лучано машет ему рукой.

– Господин Элмигер хочет безотлагательно видеть вас в своем кабинете.

– Но у нас меньше часа до закрытия! Скажи, что я приду сразу после.

– Он требует, месье. Ему надо видеть вас немедленно, он говорит, что дело срочное.

Что там такого срочного? Элмигер давно балансирует на грани падения, нервы у него на пределе, всюду мерещится опасность.

– Войдите! – кричит директор, когда Франк стучится в дверь.

Племянник барона Пфейфера бледен, в губах зажата сигарета, в пепельнице догорает другая.

– Подойдите и сядьте, Франк, – говорит он, указывая на стул напротив.

На этот раз – точно какая-то пакость.