Глаза привыкают к темноте. На Бланш роскошное платье из голубой парчи, но лицо у нее потерянное. Франк видит, как она осунулась, как жалко улыбается, и слезы выступают на глазах. Он даже не может говорить, он так счастлив видеть ее, так радуется человек, обретая того, кого считал утраченным навек.
– Вы плачете, Франк? Хотите глоток джина?
– Нет, спасибо.
– Ну же, выпейте, – настаивает Бланш. – Сегодня вечером я буду за бармена.
Уличная скамейка, Бланш Озелло и фляга, наполненная «Бифитером», июльский вечер в Париже. И вдруг Франку снова тридцать – нет, семнадцать, и он смеется сквозь слезы, представляя себе эту сцену. Он сел бы рядом с девушкой, они бы смотрели на звезды, потом он коснулся бы рукой ее волос, тронул губами изгиб ее шеи, вдохнул пьянящие духи… Его пальцы скользили бы по ткани платья, а он целовал бы ее и прижимал к себе… Но ему не семнадцать, и даже не тридцать, и вдобавок джин теплый и вообще некачественный. Стоит июль 1942 г., они в Париже – два еврея без желтой звезды на одежде, измученные и парализованные страхом после облавы, которая обрушилась на город.
– Говорят, их не меньше десяти тысяч, – говорит Бланш, глядя прямо перед собой. – Десять тысяч, не считая детей. И все арестованы французской полицией. В Бельвиле[15] уже несколько дней ходил слух об облаве, но никто не верил.
Бланш продолжает рассказывать, Франк слушает. А вот он сам поверил бы слухам, будь он одним из евреев, живущих в Бельвиле или в Марэ? Голос Бланш срывается. Франк слышит эту вязкую речь и узнает симптомы.
– Что это на вас нашло во вторник вечером?
Фамильярный тон вопроса удивляет его самого. И не меньше – ее внезапный ответ:
– Я сорвалась. Я разозлилась и немного выпила. Но поверьте, Франк, эти три дня и три ночи сильно прочистили мне мозги. Посреди ночи, в камере, Лили задала мне один забавный вопрос.
– Какой же?
– «Если Бог существует, Бланш, что ты хочешь от него услышать, когда ты предстанешь перед ним?» Любопытно, не правда ли? Вот вы что бы хотели услышать от Бога, когда пробьет ваш час?
– Ну… Я хочу, чтобы Бог сказал: «Франк, у нас сегодня аншлаг, зайдите как-нибудь попозже». Думаю, меня бы такое устроило.
Молодая женщина смеется.
Ее смех согревает окоченевшее – несмотря на летнюю жару – сердце Франка.
– Значит, жить вам не надоело, хотите добавки?
– В каком-то смысле да. А вы?
– Мне бы хотелось, чтобы Бог сказал мне: «Входи, Бланш, ты сделала все, что могла».
– Судя по ответу, вы мудрее меня, хотя недавно побывали в гестапо за провокацию и теперь сидите на скамейке с бутылкой джина – в одиннадцать часов вечера, в разгар комендантского часа!
– Ой, не читайте мне нотации, умоляю! Я и так еле держусь…
– Ну же, вставайте, – продолжает Франк, протягивая ей руку. – Я провожу вас в «Ритц».
Она схватывает его руку, но не смотрит в глаза. Франк чувствует, что она снова идет под откос. Эта женщина – как тонкий месяц, едва различимый на небе: бледный луч Бланш Озелло сверкнул в ночи, словно привиделся ему. А вокруг все окутано мраком и неизвестно, чем грозит.
В нескольких метрах от входа в «Ритц» Бланш останавливается, глядя в асфальт.
– А вы не знаете, где можно взять дозу на этот вечер?
Ну вот, он оказался прав. Морфий победил.
– Нет, Бланш, это будет с моей стороны дурной услугой.
Она смотрит ему в глаза впервые за этот вечер.
– О, не называй меня по имени, я уже не ребенок!
Они говорят на повышенных тонах. Недавняя хрупкая близость растворилась в парижском небе. Рядом останавливается полицейский.
– Все в порядке, мадам?
– Да-да, все прекрасно, – отвечает Франк. – Добрый вечер, господин полицейский.
– Прошу предъявить пропуска.
– Пожалуйста, – говорит Франк, протягивая чудодейственный документ. – Я провожал госпожу Озелло в «Ритц».
– Ну что ж, дама как будто доставлена на место. Вам пора домой, месье Мейер, уже поздно.
– Конечно, господин полицейский. Спокойной ночи, сударыня.
Бланш смотрит на него так же сердито, как летом 1939 г. Тогда ей было невыносимо знать, что он – свидетель ее падения. В такие моменты ему кажется, что она его ненавидит. Франк не уступил ей, проявил стойкость, и все же он презирает себя. А теперь у него в душе лишь печаль и тревога. Наркотик – как демон: если Бланш снова окажется в его власти, он будет толкать ее к худшему.
Этой ночью Франк Мейер стоит на тротуаре улицы Камбон, в слабом свете уличных фонарей, покрашенных в синее, чтобы обмануть британские «Спидфайеры», и смотрит, как тает на асфальте ее прозрачная тень.
