Детство – оно ведь словно комбинезон, сшито из сказочных лоскутков – мифов и сказаний о наших бабушках и дедушках, о тех же родителях. Мамы наши всегда самые добрые и красивые, папы – самые сильные и умные. Звучит забавно, но как бы мы жили без этих симпатичных легенд, без этой ванильной «самости»? Может, легенды о наших родителях и есть то главное, что отнимают у нас гаджеты, а они действительно многое что отнимают – наш наив, нашу веру и время, которого у нас без того немного. Грустно, но ведь со временем действительно исчезает магия родительского превосходства, и когда это происходит, что-то надламывается в нас. Суперсемейка превращается в обычный коллектив, связанный общим бытом и общей территорией. Впервые мы начинаем видеть мир таким, какой он есть, видеть наших родителей в их первозданном виде. И это даже не разочарование, это крах и подобие катастрофы.
Дома у Славки было и впрямь не все хорошо. Это мягко говоря. Родители застыли на грани развода – то мирились, то ссорились. Сыпали, конечно, во все стороны искрами – и в первую очередь доставалось детям. Славка-то – ладно, уже подрос, а вот пятилетней Катюхе приходилось нелегко. Даже удивительно, что сам Славка продолжал шутить и улыбаться. Я бы на его месте точно осатанел. Так что в сравнении с этим все мои бедки представлялись абсолютно несерьезными. Как и в сравнении с мглой, что окружала Алису. Во сне и наяву. То есть сны к ней иногда еще приходили цветные, но, по ее словам, все реже и реже…
Я бросил вниз крохотный камушек, он упал в заросли пожелтевшей крапивы. Подумал: если кто с Пятачка бросит такой же снарядик да угодит мне по макушке, мало не покажется. Зато, может, думать научусь. Как Славка с Алисой. А то ведь такой скрежет в голове – в особенности от жестяных мыслей.
Нет, разумеется, все люди – братья, и все земные зверушки должны, по идее, вызывать умиление. Только, лаская мысленно оленят и коал, мы вряд ли воображаем себя гладящими по головушке какого-нибудь носорога, льва или даже пустяковую гиену. Именно по этой причине во всеобщее братство я не верил. Я даже помнил тот поздний час, когда треснула и осы́палась осколками моя вера. В тот самый вечер, когда под нашими окнами разгорелась драка. Кого-то там били и грабили, человек душераздирающе кричал. Он кричал, а двор молчал – такая вот невеселая рифма. И я, десятилетний шкет, вжимался глубже в подушку, уговаривая себя, что это всего лишь сон, что такого не бывает, что я попросту насмотрелся дурацких триллеров.
Но хлопнула дверь, я испуганно поднял голову и сразу понял, что произошло. В пику молчащему двору с его сотнями квартир и батальоном мужиков, выручать незнакомого крикуна отправился мой батя. Очень скоро мы услышали его басовитый голос, кто-то ему отвечал, кто-то огрызался, а затем все стихло. Некоторое время спустя батя вернулся и глухо сообщил маме, что все разбежались. Даже тот, кто кричал, тоже уковылял во тьму, спасать стало некого. И что-то успокаивающее нашептывала ему мама, при этом наверняка капала в отцовский чай валерьянку, а после массировала голову. Это она умела…
А в возрасте более зубастом, практически пубертатном, у меня произошла первая серьезная ссора с мамой. Я тогда с пацанами по крышам гулял – подражал руферам и трейсерам из фильмов. Ну и, понятно, застучали нас – полицию вызвали. Поймать не поймали, но мама все равно о случившемся узнала и выдала мне по первое число. Серьезно так поговорила – в сущности, как юнца нашкодившего отчитала. Только я-то, балбес, юнцом себя уже не считал. Ну и с ответами у меня не заржавело – короче, поругались. Мерзкая такая штука – цапаться с родителями. Мама заплакала, я из квартиры выскочил, дверью хлопнул. Пошел куда глаза глядят – нарочно через барачные дворы, мимо горелых дровяников. Гопники обычно там кучковались, я и коряжку какую-то с земли подобрал, камень в карман сунул – надеялся, что привяжутся. Только никто меня, распаленного, не тронул – так я и проходил впустую. Пришлось возвращаться к любимым качелям, где через какое-то время меня и отыскал батя. Я-то думал – подойдет и врежет. Без слов и объяснений. Тем более что даром дипломатии он никогда не страдал. Но он присел рядом – на соседнюю качель – и какое-то время сумрачно меня рассматривал. Я как дурной маятник продолжал взлетать и падать, с внутренним ужасом понимая, что это его ярит и бесит. И когда он наконец заговорил, я ушам своим не поверил – настолько спокойно и тихо прозвучал его голос.
