– Круглые, что ли, комнаты?
– Да нет, комнаты не круглые, но углы все равно отсутствуют. Я даже руками пытаюсь их отыскать – и все равно ничего не понимаю… А затем ноги ведут меня на улицу, и я оказываюсь в саду! Вокруг море цветов, пчелы, бабочки – и все такое радужное, переливчатое. До меня вдруг с запозданием доходит, что я ВИЖУ! Еще недавно ничего не видела, а тут вижу! И в доме видела, и в саду. Ух, Антош! Какое это счастье, ты не представляешь себе! Я скачу по дорожкам, что-то без конца кричу. И тут же прямо во сне начинаю ломать голову, пытаясь сообразить, что же со мной творится. Сплю я или все это по-настоящему? Или, может, все как раз наоборот – и я проснулась после затяжного кошмара? Вдруг про тебя вспоминаю – и такой накатывает страх! Ведь если все было кошмаром, то и ты в нем остался!
– Мальчик из кошмара – это здорово! – Я хмыкнул.
– Не смейся! – Алиса стиснула мою кисть. – Не поверишь, до сих пор внутри все дрожит. И такая, Антош, у меня мешанина в голове, ничего сообразить не могу. Хожу среди цветов, ищу кого-то из взрослых, чтобы расспросить, а никого нет. Только пчелы жужжат да птицы распевают. Божья коровка по плечу ползет, я беру ее на руку, подставляю поочередно пальцы, и она ползет, щекочет меня своими лапками. Такое удивительное чувство! Я читаю ей стихи, она расправляет крылышки и взлетает. Я собираю какие-то щепочки, камушки, складываю из них картинки. А потом… Потом раздается звон колокольчика, и в калитку входит высокая темноволосая женщина. Я смотрю на нее, она – на меня, и мне становится плохо.
– Плохо?
– Ну да. Потому что я начинаю ее узнавать, и меня тут же что-то тянет обратно. Все сильнее и настойчивее. Потому что эта женщина – моя мама! А я точно помню, что еще одна мама у меня здесь, в прошлой жизни, с родинкой на щеке и не такая высокая.
– Я видел на фотографии…
– Ну да… И меня словно на части разрывает. А женщина глядит на меня широко раскрытыми глазами, и губы у нее начинают дрожать. Она роняет сумку, протягивает ко мне руки, бежит, а я не могу сделать ни шага. И отчетливо понимаю, что если немного напрягусь, если вспомню ее имя, то все окончательно встанет на свои места, понимаешь?
– Не очень…
– Ну как же! Стоит мне вспомнить еще несколько деталей – и волосок порвется, я останусь там! Навсегда. С этой новой мамой, с цветами и пчелами, со своим замечательным зрением.
– Так в чем же дело?
– Сама не знаю. Страшно становится, и чем страшнее, тем труднее сопротивляться силе, что тянет назад. Я думаю уже про здешних своих родителей, про школу, про Юлечку Сергеевну, и мысли, точно шарики гелиевые, потихоньку поднимают меня над садом. А женщина уже что-то кричит и продолжает бежать ко мне. На лице у нее такая мука, такое отчаяние. Она точно потеряла меня и нашла… А меня несет выше и выше. Голову начинает кружить, наваливается темнота, и просыпаюсь я уже здесь. Открываю глаза – и вижу привычную мглу…
Алиса замолчала, и я тоже молчал, ошалев от ее рассказа.
– Лежу, по щекам бегут слезы. Потом встаю, ищу маму, бужу, спрашиваю, который час, и оказывается, что прошло всего-то минут сорок, представляешь? А в том мире я пробыла даже не знаю сколько – часа три, не меньше. И получается, что какой-то другой мир точно существует. Он красивый и замечательный, он реален, но я почему-то живу здесь.
– Тебе здесь не нравится? – спросил я.
– Что ты, Антош! – Она судорожно погладила мою руку. – Зачем такое спрашивать!
– Не знаю… Все эти твои «эффекты Манделы», перебросы в параллельные миры – по-моему, с этого свихнуться можно.
– Ты в них не веришь?
Я немного подумал, подбирая верные слова.
– Понимаешь, я, наверное, из другого теста, Алис. Про «веришь или не веришь» вообще не очень понимаю. Можно, конечно, навоображать себе что-то или помечтать, но вера-то тут при чем? Верят или не верят чему-то чужому. А если это близкий человек или ситуация, с которой ты знаком, это уже знание.
– А как же Бог, инопланетяне, домовые?
– Ты прямо все в одну кучу свалила. Еще Бабу-ягу припомни…
Я неловко пошевелился. Казалось, что держащая меня за руку Алиса действует сейчас, как полиграф. Ни солгать, ни вильнуть в сторону было невозможно – сразу все поймет.
– Ну и ладно, не будем про это. – Алиса выпустила мою руку. – А про что еще с тобой говорила Юлия Сергеевна?
– Ну… Рассказывала о том, какие вы статьи прикольные пишете, сколько читаете самого разного, про уроки музыки. Больше всего говорила про то, что слепой человек – не значит ущербный. Что зрение, слух, обоняние всего лишь каналы восприятия мира, а уж что мы там воспринимаем, это целиком от нас зависит.
– Ты с ней согласен?
– Конечно, согласен. – Я почувствовал, что тема, на которую мы забрели, дается мне значительно легче. – Взять тех же утырков, с которыми я махался. У них-то глаза и уши точно на месте, а что толку? И таких – миллионы. Сами живут муторно и других гнобят. Вот они-то как раз и есть ущербные. Потому что в головах у них главного не хватает.
Алиса развернулась лицом к окну. Я-то уже знал: свет она чувствует. И небо от земли тоже отличает.
