– Тебе, Антон, скоро четырнадцать, возраст что надо. Считай, повзрослел, грубить научился… Только мама наша значительно раньше тебя повзрослела. Она тебе не рассказывала, а я расскажу… Словом, было ей девять лет, когда она осталась без мамы. Так тоже иногда случается: была мама и умерла. И девятилетняя Оля осталась без матери. А папаша… Папаша ее через год снова женился. Какое-то время жили вместе, и мачеха Ольгу нашу тихо ненавидела, все время искала поводы унизить, задеть. Упрекала, что не умеет заплетать косы, стирать белье, мыть посуду. Бить не била, но постоянно жаловалась отцу – весь мозг супругу проела. А стоило ему возразить – тут же поднимала крик, истерики устраивала. Чего проще – сделать жизнь маленькой девчушки невыносимой. В итоге папаша не выдержал, собрал однажды Ольгины вещи, разбудил среди ночи и повез к родителям покойной матери – в деревню километров за двести с лишним. Приехали на рассвете, выгрузились на улице, чемоданчик, сумку с вещами – все прямо на землю поставили. В дом папаша заходить не стал – не решился. Поцеловал Олю и сказал: «Иди, доча, постучи в окно и объясни там все…» А после взял и уехал… – Батя замолчал. – Вот так, Антох, наша мама и повзрослела. В свои неполные десять лет…
Я продолжал бесшумно раскачиваться, а батя сумрачно молчал. Рассказ для него оказался длинным и дался нелегко. Но он все-таки продолжил:
– Может, на этом она и закалилась. Сумела выучиться, в начальницы выбилась. Я вот даже не пробовал, а она сумела. И не понаслышке знает, что такое отвечать за других. И за тебя, дуралея, переживала. По крышам он, понимаешь, скачет. Карлсон хренов. А в общем… Если понял, ты знаешь, что делать. А не понял, то и болтать с тобой смысла нет.
Махнув рукой, батя поднялся. Не оглядываясь, зашагал по улице – не к нашему подъезду, а непонятно куда. Я-то думал, он продышаться после длинного монолога отправился, а потом дошло! Он мне, обормоту, давал возможность вернуться в дом. Ну и…
Конечно, я вернулся, хотя просить прощение всегда трудно. Особенно когда тебе чертова дюжина лет. Но я все-таки выжал из себя нужные слова. И сразу что-то произошло. Точно шторы кто в солнечный день распахнул. Я и не подозревал, что примирение может произойти с такой оглушающей быстротой. И тогда же понял, что «самость» моих родителей для меня никогда не исчезнет. Что бы там не происходило вокруг, какую ерунду не втюхивали бы в нас сетевые прорабы. И прочно уверовал в то, что мои родители навсегда останутся для меня богами-олимпийцами – этаким бонусом, которого, вполне возможно, я никогда не заслуживал…
Почувствовав посторонний взгляд, я оглянулся на вздымающуюся за моей спиной Башню. Без сомнения, она слышала мои мысли – слышала, поскольку посторонней не являлась. Верно, поэтому я и думал о таких вещах, сидя на краешке цокольной постройки. Пусть не часто, но наши сердца попадали в такт, – Башня не просто меня слышала, она все-все понимала. И возвращала уверенность в себе, наполняла утраченным спокойствием. Отчего-то я знал, что ей, словно семейному доктору, можно выложить все без утайки.
На качели Алису я все-таки подсадил. В смысле сначала посадил, а подсела она уже сама. Но вы бы видели ее первый восторг! Я осторожно раскачивал качель, следил, как держится Алиса, и думал, что нет ничего красивее любимой девчонки на качелях. А Алиска и не собиралась пугаться. Она и ноги без всяких подсказок стала выбрасывать вперед – сразу поймала нужный ритм. Вскоре я стал уже и не нужен – просто стоял рядом и присматривал за тем, чтобы она не выпускала из рук подвесные штанги.
– Хочется кричать! – выдохнула она, пролетая мимо.
– Кричи, – разрешил я.
– У-ух!.. – тотчас откликнулась Алиса. – Никого не напугаем?
– Не бойся, малышей нет, а в домах народ привычный – и не такое слыхали.
– У-у-ух! – чуть громче выкрикнула она и на следующем махе оглушительно взвизгнула. – Йа-а-а!
– Во-от! Уже нормально. – Я довольно заулыбался. – А то молчишь как рыба.
– Это я-то молчу? А кто у нас болтуша поперёшная?
Я хмыкнул. Неведомая мысль зашебуршилась в голове, попыталась ускользнуть, но мне удалось ухватить ее за кончик, вытянуть наружу. Так птицы выдергивают дождевых червей из норок. Ну а тут наблюдалась явная связь с музыкой. Сидя за пианино, Алиса тоже ведь раскачивалась. Там раскачивалась – и тут. Значит, музыка присутствовала в обоих случаях. И здесь, и там она управляла телом, задавала нужный синхрон. В такт выбранному ритму волосы Алисы оживали, водорослями струились вперед и назад. А еще я наблюдал совсем уж необычное: невидящие глаза ее сияли. Могло ли такое быть, не знаю, но это было!
И конечно, уже через день Алиса рассказала обо всем своей учительнице музыки Юлии Сергеевне. Нет, не застучала – в очередной раз поделилась своими восторгами с близким человеком. А «близкий человек» больше звонить по телефону не стал, а подкараулил меня после школы и выдал хорошенький такой втык. Но главное: мы наконец-то познакомились.
