Я сделал это! Исполнил обещание и сделал!
Выбравшись на Ободок, я совершил круг почета и нырнул в пролом. Неведомо откуда прилили свежие силы, точно и не карабкался все эти двести метров. Откуда что берется! Еще несколько секунд – и я уже стоял на Пятачке, бетонной площадке, венчающей нашу Башню.
– Антоха! – заблажил кто-то.
– Ого! Никак по внешней залез! Героин ты наш!
Повернув голову, я разглядел Жорку. Рядом с ним сидел с термосом в руках Сержант. Карась с незнакомым парнишкой расположились на противоположном краю Пятачка и болтали ногами над пропастью. При этом активно жевали какие-то вкусняшки из небольш ого пакета.
– А мы днюху справляем, подваливай к нам!
Ого! Еще одна днюха? Что-то много стало нынче именинников! Сияя, как новенький рубль, я подошел ближе, и, протянув мне пластиковую кружку, Сержант щедро плеснул из термоса. Не какую-нибудь многоградусную отраву, а крепкий душистый чай.
– У Лёхи, понимаешь, пятнашка. Он – новичок, впервые здесь. Бабушка ему пирогов напекла, а он их в рюкзак – и сюда. Решил отпраздновать по-настоящему, по-мужски.
– Молоток! – Я кивнул незнакомому парнишке. – Правильное решение.
– Теперь он пятнадцатилетний верхолаз. Считай, приобщился братству руферов…
– Отныне имя ему – Лёха-руфероид!
Ничего смешного не прозвучало, но мы заржали. В полный голос, никого не стесняясь. Здесь, на Пятачке, у нас было особое чувство юмора. И особое чувство свободы. И я тоже гоготал вместе со всеми. Сегодня я это заслужил.
Город перестал быть городом, превратившись в пеструю мозаику кварталов, улочек и машин. Но сейчас мне хотелось смотреть в сторону уктусских окраин. Тучи плыли именно оттуда, и лохматое небо казалось продолжением лохматого леса. Мир в этом месте словно заворачивался своим краешком, образуя единое замкнутое пространство, и все мы – с городом и лесом – пребывали внутри огромного существа, заглотившего однажды планету да так и не сумевшего толком переварить.
«Такие уж мы неперевариваемые, – думал я, – костистые, ершистые, невкусные…»
А за спиной уже звенела гитара, и громыхал баритон Жорки:
Гитару Жорик затащил сюда еще зимой, подвесив на внутренней стене в простеньком матерчатом мешке-футляре. Никто на гитару не покушался: знали, что все здесь пребывает под защитой Башни. Совсем уж безумных нарушать неписаные правила не находилось.
Голос у Жорки мне нравился. Он и играл неплохо. Не Будяк, конечно, и не Вова Черноклинов, но для нас и для Башни это было очень даже вполне. Если закрыть глаза и не смотреть на бородатую харю, легко можно было вообразить себе, что поет Джон Леннон. Хотя, конечно, прикольно: певец из Ливерпуля – и наши русские песни…
А Жорка между тем пел уже про свое наболевшее. Все знали, что у него растут две славные дочери, что сам Жорка пашет на трех работах, что оттого он и перестал бриться, а отсыпается урывками и абы где. Соответственно и песня была про себя любимого, вусмерть настрадавшегося…
У Жорки даже связки чуть переклинило от нутряной слезы. Певцу подтягивал ветер, подтягивали все присутствующие. Даже Карась, обычно не вынимающий из ушей наушничков, тоже покачивал туда-сюда кудлатой головой и что-то там мычал в унисон. Именинник Лёха – тот и вовсе сиял. Явно ведь не рассчитывал, что его встретят тут с таким радушием. Пироги свежеиспеченного руфера разлетелись в два счета, чай из термоса Сержанта по-братски допили до капли, а когда традиционно исполнили «Вершину» Высоцкого, на Пятачке объявился и Славка.
– Славян! – взревел Жорка и тут же ударил по струнам: – «Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались»!..
Я точно знал, что алкоголя ни у кого не было. Это еще Сержант нас всех приучил – передавал эстафету Сани Курбатова, чтобы, значит, на Пятачке никогда никаких разборок и пьянок! И все-таки радостный хмель дурманил головы всех без исключения. Я это чувствовал по себе, по ребятам и особенно не удивлялся – так уж влияла на нас высота, так влияла на людей Башня. Взбирались мучимые депрессией – спускались в приподнятом настроении.
