И когда, подминая под себя пыль и дым, безропотно уступив освобожденное пространство небу, Башня легла на землю, я тоже уже лежал. На каменных ступенях крыльца, где искрился калейдоскоп чужих и совершенно ненужных мне лиц. Кто-то тянул и тянул трубку от моей головы, а я впился в нее двумя руками, вжимал в ушную раковину, словно хотел протолкнуть внутрь че-репа.
– Нашатырь! Дайте ему нашатыря…
– Не надо, – хотел сказать я, но не сказал, только прошептал. – Не надо нашатыря. Дайте мне просто умереть…
Мы шагали вдвоем со Славкой. Он молчал, и я был благодарен ему за молчание. Хорошо, когда есть друг, с которым можно просто молчать. Молчать по душам. Может, это даже следовало именовать особой формой общения – иного, более высокого порядка. Я был уверен, что Славка сейчас молчал о чем-то схожем с моими мыслями. Мы молчали в унисон, ничуть не мешая друг другу.
– Это я виноват, Слав, – говорил я, не разжимая губ. – От меня она узнала, как проникнуть за периметр, как взобраться наверх. Я ее этому научил, рассказал все наши тайны. А у нее, ты же знаешь, особая память – со своими хитрыми привязками к пространству. Вот она и запомнила. Практически всё. Еще и наша вылазка ее зарядила. Тоже решила действовать по-геройски – с расчетом на чужое здравомыслие. В самом деле, кто решится подрывать строение, на макушке которого стоит девчонка? А туман – откуда ей было про него знать? Она его просто не видела…
Славка продолжал молчать, и я знал, что он думает про свою Лариску. Ставит ее на место Алисы, пробует совместить с Башней, вновь и вновь обыгрывает жуткую рокировку. Только вот жизнь переиграть невозможно. Ни за какие вселенские коврижки. Веер судьбы неизбежно смыкался вновь и вновь, неведомо откуда набегали чертовы лангольеры и с аппетитом пожирали все вокруг – дома, башни, планету Земля. После них оставалась выжженная пустыня, которую населяли одни лишь роботы Карела Чапека – бессмысленные и беспощадные, всезнающие и не желающие понимать главного. Тупиковая ветвь планшетов и нанофонии. Жизнь вне жизни, слияние чумных бактерий и космоса, низведенного до будничных цифропространств.
Я шел и смотрел на свои мелькающие ноги, сознавая, что это всего лишь бессмысленное скольжение. Глиссирование от стартовой точки и до невнятного финиша. Этакий туповатый кёрлинг, цель которого добежать до финального круга и там же навсегда остановиться. А ведь все мы играли в эту игру – девять десятых живущих на Земле. По-настоящему жить умели немногие, и у Алисы это получалось. Возможно, не каждый день, но получалось…
Славка остановился, и я только сейчас увидел, что мы дошли до моего дома. Все так же молча я протянул ему руку, он пожал ее, и мы расстались.
С наступлением вечера гравитация возросла. Сидеть дома стало невмоготу. Я с трудом отжался от пола десяток раз, подтянулся на перекладине – мышцы работали едва-едва. Можно было почитать или заняться уроками, но в голову решительно ничего не лезло. Меня тянуло на улицу, на свежий воздух.
– Гулять? – Родители не собирались меня задерживать, всего-навсего уточняли. Скорее, по привычке. Теперь-то чего бояться? Башни ведь не было.
– На качели.
Видно, я тоже изменился – уже не стеснялся своего бзика.
– Я там это… Солидольчиком подшипники смазал. – Батя выглянул в коридор. – Скрипеть не будут.
Я благодарно кивнул.
– Спасибо…
Подъезд встретил меня тишиной и запахом краски. Миновав лифтовую шахту, я неспешно стал спускаться по лестнице. Пальцы левой руки скользили по стенке, мозг машинально отсчитывал ступени, глаза были закрыты. Четырнадцать пролетов по девять ступеней – всего, значит, сто двадцать шесть. Но самый нижний пролет меньше на три ступени – стало быть, вычитаем и получаем сто двадцать одну ступеньку – путь, который Алиса сумела бы проделать без особого труда. Незрячие – они ведь постоянно тренируют память, и мой подъезд она тоже изучила бы проще простого. Могла бы даже здесь поселиться…
Задохнувшись от этой мысли, я замер перед железной дверью. Даже слух напряг, словно надеялся услышать ее шаги, знакомый перестук трости.
А батя и впрямь постарался. Обе качели двигались совершенно бесшумно. Я устроился сначала на «своей» скамеечке, потом хотел пересесть на Алисину, но передумал. Пусть сидит и смотрит. Как Саня Курбатов – тогда на Пятачке…
Я бездумно задвигал ногами, качели пришли в маятниковое движение.
Ш-ш-ш! – вверх! Ш-ш-ш! – вниз…
Луна, желтая мордашка, приникшая к черному стеклянному небосводу, улыбчиво смотрела на меня. Уж ей-то, несущейся над Землей со скоростью одного километра в секунду, все мои микронные потуги казались, конечно, смешными. Но мне было все равно. Я создавал ветер, и он послушно омывал лицо, невидимым утюжком разглаживал взлохмаченные нервы. Качелетерапия – так это, помнится, назвала Алиса. Мне почудилось, что соседние качели тоже потихоньку раскачиваются. Совсем чуть-чуть, но пытаются сдвинуться туда-сюда. Может, в самом деле она присутствовала здесь и сейчас?
