Это было уже слишком. Саймону хотелось лечь и заснуть – и чтобы после пробуждения все снова стало привычным и неизменным. Даже монотонность туннелей над ним стала казаться ему желаннее. С тем же успехом он мог шагать по дну моря, где течения и неровный свет заставляли все вокруг танцевать и мерцать.
Саймон вытащил из кармана кусочек мха и принялся его жевать, заставляя себя глотать отвратительную дрянь.
Теперь у него уже не осталось сомнений, что он оказался там, где люди… где
Саймон остановился возле одного из таких входов. Пока он стоял, давая нывшей лодыжке немного отдохнуть и глядя на гору камней и земли, ему вдруг показалось, что она темнеет и становится черной. Вдруг в ней расцвел маленький огонек, и Саймон внезапно почувствовал, что смотрит
Саймон ахнул. Лицо поднялось, словно сидевшее в коридоре существо услышало его, но раскосые глаза не встретились с его глазами, они смотрели куда-то в сторону. Это был ситхи, или так Саймону показалось, и на его сиявшем лице Саймон увидел целый мир боли и тревоги. Губы ситхи шевелились, он произносил какие-то слова, брови вопросительно поднимались. Затем темнота стала расплываться, свет исчез, и Саймон оказался перед дверным проемом, заваленным мусором.
Из его горла вырвалось рыдание. Он вернулся в длинный коридор.
Саймон не знал, как долго он смотрел на пламя своего факела. Оно колебалось перед ним, вселенная желтого света. Ему пришлось приложить колоссальные усилия, чтобы отвести от него взгляд.
И тут стены по обе стороны от него обратились в воду.
Саймон остановился, охваченный благоговением. Каким-то образом пол туннеля стал узкой дорожкой над бескрайним мраком, ведущим в темноту, стены отступили: они больше не касались пола, на котором он стоял, и по ним стекали мощные потоки воды. Саймон слышал, как она с шумом падала в пустоту, видел в ней неровное отражение света факела.
Саймон приблизился к краю дорожки и выставил перед собой руку, но не смог дотянуться до воды. Он чувствовал лишь едва заметную росу на кончиках пальцев, а когда поднес руку ко рту, ощутил слабый вкус сладкой влаги. Он снова наклонился над темнотой, но вновь не сумел прикоснуться к воде, даже кончиками пальцев. Саймон яростно выругался. Будь у него миска, чашка или ложка!..
После недолгих размышлений он положил факел на пол и стянул рубашку через голову. Затем, опустившись на колени, взялся за рукав и забросил ее как можно дальше в сторону стены воды. Она коснулась потока, и ее потащило вниз. Саймон рванул рубашку к себе, и сердце у него забилось быстрее, когда он почувствовал, как она потяжелела. Он закинул голову назад и поднес влажную ткань ко рту. Первые капли на языке были подобны меду…
Свет замерцал, все в длинном коридоре накренилось в одну сторону, шум воды стал громче, а потом наступила тишина.
Рот Саймона был полон пыли.
Он начал давиться и отплевываться, упал на пол, охваченный яростью и паникой, рычал и дергался, точно животное, в бок которого впился шип. Когда он поднял глаза, он снова увидел стены и щель между ними и дорожкой, на которой лежал, – они были реальными, – но вода исчезла, остался лишь более светлый след на стене в том месте, куда попала рубашка, которая смела копившуюся веками грязь.
Саймона трясло от рыданий без слез, пока он стирал грязь с лица и очищал распухший язык. Он попытался съесть немного мха, чтобы избавиться от вкуса пыли, но тот оказался таким отвратительным, что Саймон сплюнул зеленую массу в пропасть.
Продолжая дрожать, он поднялся на ноги и принялся искать подходящее место, чтобы хотя бы немного поспать.
Слабые голоса в тени высокого потолка пропели слова, которые он не понял. Ветер, которого он не чувствовал, заставлял дрожать пламя факела.
