Саймон спал еще дважды и сжевал достаточное количество мха, чтобы двигаться после отдыха вперед. Он использовал более половины лент из рубашки, чтобы факел продолжал гореть, и теперь уже с трудом вспоминал время, когда мир не представлял бы собой бесконечные в дрожавшем свете факела каменные коридоры, наполненные шептавшимися, лишенными тел голосами. Он чувствовал, что его собственная сущность начала растворяться и исчезать, словно он сам превращался в щебечущую тень.
Саймон двигался по залам и коридорам огромного замка, как во сне. В краткие моменты просветления, подобные вспышкам молнии, он видел бурлившую там жизнь, залы, полные золотых лиц, сияющие камни, отражавшие цвета неба. Это было удивительное место, ему никогда не доводилось видеть ничего подобного, здесь потоки воды, заключенные в каменные берега, неслись из одной комнаты в другую, а вниз по стенам устремлялись пенные водопады. Но, несмотря на постоянный плеск, здесь не было настоящей воды. Всякий раз, когда он протягивал к ней руки, обещание превращалось в пыль и песок; стены темнели и покрывались грязью, свет тускнел, прекрасные лепные украшения исчезали, и Саймон вновь смотрел на пустые стены – бездомный призрак в огромной гробнице.
Ядовитая, обольстительная идея начала расцветать в его сознании. Амерасу Рожденная на корабле сказала ему, что он находится ближе к Дороге Снов, чем другие, – он видел Прощание Семей во время своего рыцарского бдения на вершине Сесуад’ры, разве не так? Быть может, если он найдет правильный способ, он сумеет… переступить… войдет в сон, будет жить в прекрасном Асу’а, сможет погрузить лицо в живые потоки воды, что текут в этих удивительных местах – и они не превратятся в пыль. Он останется в Асу’а и никогда не вернется в темноту, в призрачный мир разрушавшихся теней…
Но Асу’а был таким прекрасным. В те мгновения, когда мерцавшие образы представали перед глазами Саймона, он видел розы и другие ослепительно-яркие цветы, что взбирались по стенам, чтобы насладиться солнцем, отражавшимся в высоких окнах. Он видел ситхи, людей из сна, которые здесь жили, грациозных и диковинных, точно птицы с разноцветным оперением. Саймон смотрел на времена перед появлением людей, уничтоживших величайший дом ситхи. Бессмертные наверняка с радостью примут заблудившегося путешественника… О, Мать милосердия, будут ли они рады тому, кто придет к ним из темноты?..
Слабый и измученный, Саймон споткнулся о камень на мощеном полу и упал на четвереньки. Сердце колотилось у него в груди, точно молот по наковальне. Он больше не мог двигаться, не мог сделать ни единого шага. Любой кошмар лучше, чем безумное одиночество!
Широкая комната перед ним пульсировала, но не исчезала. Из смутного облака двигавшихся фигур одна начала обретать более четкие очертания – женщина ситхи с золотой кожей, сиявшей в солнечном свете, волосы черной вуалью окутывали плечи. Она стояла между двумя сросшимися деревьями, ветви которых клонились к земле под тяжестью серебристых плодов, и ее взгляд медленно обратился к Саймону. Она замерла. На лице появилось странное выражение, словно она услышала голос, произнесший ее имя там, где никого нет.
– Вы можете… меня видеть? – воскликнул Саймон.
Он на четвереньках пополз к ней. Она продолжала смотреть на то место, где он находился до этого.
Саймона охватил ужас. Он ее потерял! Руки и ноги отказались ему служить, и он упал на живот. За спиной черноволосой женщины мерцала вода фонтана, и капли искрились в косых лучах солнца, падавшего из окна, точно самоцветы. Женщина закрыла глаза, и Саймон почувствовал слабое прикосновение к своему разуму. Она находилась всего в нескольких шагах, но сейчас казалась такой же далекой, как звезда на небе.
– Вы можете меня видеть? – простонал он. – Я хочу войти! Впустите меня!
Она стояла неподвижно, точно статуя, сложив руки на груди. В комнате с высокими окнами стало темнеть, и вскоре лишь ее фигура осталась освещенной. Что-то коснулось мыслей Саймона, легкое, словно шаг паука, нежное, как дыхание бабочки.
Она открыла глаза и снова на него посмотрела. Ее глаза были полны столь безграничной мудрости и доброты, что Саймон почувствовал, как его подняли, обняли и познали. Но ее слова показались ему горькими.
