Саймон ускорил шаг и продолжил спускаться по ступенькам.
Лестница Тан’джа превратилась в размытое пятно, а сам Саймон стал треснутым мельничным колесом, его ноги поднимались и опускались, вниз, вверх, вниз, вверх, каждый следующий шаг причинял острую боль, когда ему приходилось переносить вес тела на поврежденную лодыжку, неровное дыхание с хрипом вырывалось из пересохшего горла. Он говорил себе, что, если не сошел с ума раньше, безумие наверняка заберет его теперь. Ступеньки казались ему зубами чудовища, собиравшегося его проглотить, но как бы он ни спешил вниз, падая и поднимаясь и почти не чувствуя боли, ему не удавалось от него спастись. Зубы были всюду, новые, белые, ровные зубы…
Голоса, так долго молчавшие, вновь его окружили, точно хор монахов в часовне Хейхолта. Саймон не обращал на них внимания, он делал один шаг за другим. Что-то в воздухе изменилось, но он не мог позволить себе остановиться, чтобы решить, что это означало: голоса преследовали его, зубы дразнили и мечтали сомкнуться.
Там, где должна была находиться следующая ступенька, неожиданно возникло плоское белое пространство… чего-то. Саймон, прыгнул, попытался остановиться, но полетел вниз и больно ударился локтями о камень. Некоторое время он лежал и тихонько стонал, так крепко сжимая факел, что костяшки пальцев начали пульсировать. Он медленно поднял голову. Воздух был… в воздухе пахло… влагой.
Перед ним раскинулось широкое плоское пространство, уходившее в темноту. Ступенек больше не было, во всяком случае он их не видел. Продолжая стонать, Саймон пополз вперед, к темноте. Когда он оказался рядом с ней, он наклонился вперед и протянул руку – его пальцы коснулись пыли и гравия за краем.
Задыхаясь, Саймон наклонился, держа факел как можно выше над темнотой, и всего в нескольких локтях ниже увидел отражение – колеблющееся пятно света. У него появилась надежда, а это было хуже, чем любая боль.
И все же он пополз вдоль края лестничной площадки, пытаясь найти спуск. Когда он обнаружил маленькую изящную лесенку, он задом, как краб, сполз по ней на коленях и руках. Лестничный колодец заканчивался круглой площадкой и каменной белой отмелью, уходившей в темноту. Свет факела не позволял оценить, как далеко она тянулась, но Саймон видел края водоема, исчезавшие в тенях по обеим сторонам. Он оказался огромным – почти небольшое озеро.
Саймон опустился на живот, протянул руку и замер, принюхиваясь. Если громадное озеро наполнено жидким Огнем Пердруина, а он поднесет факел слишком близко, от него останется лишь горстка пепла. Однако он не уловил маслянистого запаха. Он опустил руку и почувствовал, как вокруг нее смыкается вода, холодная и мокрая, такая, какой должна быть. Саймон пососал пальцы, почувствовав легкий металлический привкус – но это была вода.
Он сделал лодочку из ладоней и поднес их к губам, большая часть пролилась на подбородок, но в рот попало достаточно. Казалось, вода покалывала и сверкала у него на языке, наполняя тело теплом. Это было потрясающе – лучше самого замечательного вина, лучше любого напитка из всех, что ему доводилось пробовать.
Он был жив.
Голова у Саймона кружилась от радости. Он пил до тех пор, пока у него не раздулся живот; прохладная, свежая вода вызывала у него восторг, и он с трудом смог остановиться. Он облил лицо и голову, брызги летели во все стороны, и он едва не залил факел, что вызвало у него почти истерический смех. Он отнес бесценный источник света на лестницу, вернулся и напился еще, потом снял потрепанные рубашку и штаны и принялся обливать тело, наслаждаясь тем, как вода с него стекала, удивительно прохладная и чистая. Наконец им овладела усталость. Он лежал и пел на влажном камне, пока не заснул.
Саймон просыпался медленно, словно поднимался с большой глубины. Довольно долго он не понимал, где находится или что с ним произошло. Мощный поток ночных образов вернулся и пронесся во все еще дремавшем сознании, точно осенние листья, подхваченные ураганом. Он видел вооруженных мечами мужчин, а также блеск щитов – когда армия в доспехах проезжала через высокие серебряные ворота, а над ними всеми цветами радуги сияли башни, возникала желтая вспышка, когда ворон склонял голову, показывая блестящий глаз, сиявший золотом круг, дерево с корой, бледной, словно снег, поворачивалось темное колесо…
Саймон потер виски, пытаясь разобраться в мелькании образов. Его голова, которая казалась совершенно пустой и легкой, когда он купался, теперь пульсировала от боли. Он застонал и сел. У него складывалось впечатление, что сны будут его одолевать, что бы с ним ни происходило. Но ему следовало подумать о том, что он мог сделать – или, по крайней мере, попытаться. Еда. Спасение.
