Никто так не знает психологию солдата, как старшина. Потому что никто из офицеров не проводит столько времени с личным составом. Да и выходцы они из разной среды. Офицер — из училища, старшина — из солдат. Для офицера главное — карабкаться по служебной лестнице. Для него личный состав — лишь средство, а чаще препятствие для достижения этой цели. Потому что залёты солдатиков — это его залёты, вечный офицерский головняк. Сколько многообещающих карьер загублено солдатским пьянством, самоволками и неуставняком. Служба на командирских должностях, с личным составом — офицерское наказание. То ли дело штабная или инженерная должность. А вот у старшины нет никаких перспектив, кроме дембеля, как и у солдата. Он обречён вариться в солдатском котле, пока не выслужит положенный срок и не заработает военную пенсию. Звёзды ему не светят. Но и залёты солдатские его особо не волнуют, он и так в командирской табели о рангах ниже некуда — для него это повседневная рутина. Поэтому старший прапорщик Визитиу лишь посмеивался незаметно в усы, когда офицерики бледнели и потели в случае ЧП. Он прослужил почти двадцать лет и уже через пару дней после прихода нового призыва мог безошибочно сказать, кто из молодых чего стоит, кто будет неформальным лидером, а кто — чмошником. Он видел солдата насквозь, как рентген, благо психология срочника, чай, не бином Ньютона и базируется на примитивных инстинктах. Солдат всегда хочет жрать, спать, нажраться, что-нибудь спиздить, в "чипок", в самоволку и не работать. Ждёт писем из дома, лета, увольнительную, отпуск, дембель. Причём последнее он ждёт сильнее, чем Троцкий ждал победу мирового пролетариата. Солдат всегда не хочет работать, в наряд, в караул, на плац. Солдат не ждёт пиздюлей, проверок, построений и учебных тревог. А также зиму и старшину, когда замутил в укромном месте чифирь или бражку с земляками. Вот, собственно, и вся психология. И совершенно неважно, кем он был на гражданке — профессорским сынком или пэтэушником. В армии, как в бане, все одинаковы. Поэтому старшина Визитиу, зная всё, что происходило, происходит и произойдёт во вверенной ему батарее завтра, не сомневался в том, что случится за спортзалом.
Ромке было неуютно, хоть он и ждал этой ситуации почти месяц. Было бы гораздо проще, если бы Халилов как-то бычился или вёл себя вызывающе. Но тот, как назло, дружелюбно рассказывал что-то из бывшей гражданской жизни. Что-то весёлое и жизнерадостное. Казалось, он искренне считает прошлый инцидент исчерпанным и не понимает, что творится в Ромкиной душе. Но вот разговор перескочил на спорт, и узбек неосторожно упомянул, что, оказывается, был призёром каких-то там соревнований по карате в лёгком весе. Да, росточком и телосложением тот не вышел, это факт. И в этом крылась ещё одна причина, останавливающая Ромку от решительных действий. Он не привык бить противника, заметно уступающего в габаритах. Но упоминание о карате, которым постоянно хвастались узбеки и о котором в Пензе имели смутное представление, почему-то взбесило Ромку, поскольку нервы и так были на пределе.
— Говно это ваше карате!
Халилов опешил даже не столько от самой фразы, сколько от тона, которым она была произнесена. Ромка словно прошипел её, поскольку неожиданно накатившая злость сдавила горло. Ему уже не приходилось накручивать себя. Он мгновенно вспомнил искажённое злобой лицо узбека там, в лесу, и собственное беспомощное положение.
— Что, сука, забыл про должок?!
Надо отдать узбеку должное — он собрался почти мгновенно. Почти…
— Ты кого сукой… — одновременно со словами тот сжимал и поднимал кулаки.
Боксёр Романов не мог объяснить, что у него действует быстрее — мысль или кулак. Узбек не успел закончить фразу, и поскольку рот был открыт во время встречи с костяшками кулака, то нижняя челюсть вылетела сразу в двух местах…
Он стоял перед бледным от бешенства командиром батареи майором Солдатенковым. Тот, как и сам Ромка недавно, не мог кричать и только сипло шипел:
— …Коту под хвост! Это тяжкие телесные… От дисбата не отвертишься! Он пока говорить не может, но он у меня всё напишет. И ты напишешь!
Смысл произносимого майором ускользал от Ромки. В голове билось только одно слово — дисбат. А ещё звучал скрипучий голос старого сидельца Ми-Ми: "Ты, паря, как ни крутись, а кичи тебе не миновать…" "Неужели Ми-Ми прав, старый гондон?! И в этот раз он уже не выкрутится? Лучше бы ему самому сломали челюсть. Или ещё раз порвали губу. Мама этого не переживёт!" Постепенно майор успокаивался. Его лицо принимало осмысленное выражение. Подошёл старшина и что-то пошептал комбату на ухо. У того разгладилась ранняя морщина на лбу:
— Иди и будь в ленинской комнате. Из казармы ни шагу!
