Сильнее всего провинциальность Пензы чувствовалась на центральной улице. Двухэтажные купеческие дома, построенные на рубеже двадцатого века, когда-то модные, давно вросли в землю и сонно щурились на неспешных прохожих своими подслеповатыми оконцами, за которыми виднелись ситцевые занавески и кружевные салфеточки на подоконниках. Ромка мечтал перевернуть мир, но трудно было даже представить, что это можно сделать в сонной Пензе. Он окончил школу с золотой медалью и покорил МГУ, что казалось невероятным. Армия не существовала в его планах. Но вот он стоит на перроне родного города, поёживаясь от утреннего холодка, косится на собственное отражение в зелёной форме, которое, в свою очередь, рассматривает его из вокзальной витрины, и испытывает сложные и противоречивые чувства. Безумно хочется просто взять и пойти, нет, побежать со всех ног домой, обнять маму, которая обомрёт от счастья и тут же напечёт самые вкусные в мире блинчики; увидеть друзей, удивительным образом избегающих в большинстве своём армии; повстречать хорошеньких подружек, благо освоил науку обращения с ними в Москве. С другой стороны, он видит в стекле собственное осунувшееся лицо, жёлтые лычки на погонах и испытывает огромное счастье, что едет далеко и неизвестно куда, а не сидит в клетке. С радостью соседствует печаль, что до настоящей свободы ещё полтора года, и ещё где-то глубоко тонкой струйкой змеится страх, как бы не прилетела из прошлого, вчерашнего и уже далёкого, слепая и беспощадная расплата за то, что сделал, не мог не сделать, и за что по совести не должен отвечать. По совести — не должен, а по закону — ещё как, мало не покажется…
Двери вокзального ресторана. С косо висящей табличкой "Закрыто". Ещё бы, такая рань. Ресторан… Где нищий младший сержант Романов и где ресторан с крахмальными скатертями и хрустальными фужерами?
— Эй, служба, посторонись!
Он обернулся. Сзади с тележкой мороженого стояла знакомая фигура в белом колпаке.
— Генка!
— Ромка!
Они обнялись. Генка учился на год младше и был в их компании подай-принеси.
— Ты как здесь?
— Кожева устроил учеником официанта.
— Кожева здесь?!
— Нет… — Генка огляделся по сторонам и понизил голос, хотя вокруг никого не было. — Он в бегах…
У Ромки всё внутри опустилось, и он, с трудом сдерживая волнение, сразу севшим голосом почти прошептал:
— По нашим делам?
— Нет. Там всё ровно… — Уфф!.. — Двух азеров отпиздил, один помер… По счёту не заплатили, хотели свинтить. А счёт на четвертак почти. Он догнал, а они ножики достали, начали в него тыкать. Ну он и разошёлся — у одного башка раскололась об асфальт, второй в реанимации лежал, но, слава богу, выжил. У Кожевы пять дырок в шкуре насчитали, но он здоровый кабан, ты знаешь. Через пару дней уже начал вставать, а через неделю, не дожидаясь, пока на тюремную больничку отвезут, сдёрнул…
— Почему на тюрьму? Он же оборонялся…
— Ага, оборонялся! Они уже лежали смирно, а он их ещё ногами метелил, пока сам от потери крови не упал. Там народу на улице полно было, но к нему боялись даже подойти, ты же его знаешь…
Знаешь… Ещё бы не знать! Игорь Кожевников, Кожева, он же Хрущ. Здоровый, вечно всклокоченный, будто только проснулся, под центнер весом, он был королём Центрального парка. Его все боялись. Кроме Ромки и ещё пары друзей. Ромка частенько стоял с ним в паре на тренировках. И это были худшие моменты в Ромкиной спортивной карьере. В памяти возникла картинка.
Они ещё совсем пацаны… Идёт тренировка, они стоят с Игорем в паре, хоть он и тяжелее значительно, — их тренер, рыжий злой мухач Михалыч, любил такие эксперименты, и Ромке приходится несладко, хоть Кожева и жалеет его, работает не в полную силу. Но всё равно удар нет-нет да пройдёт, и голова наливается вязким густым туманом. Михалыч выходит из тренерской, где накатил сто пятьдесят с приятелями-алконавтами, и внимательно осматривает зал. "Фома, ты чё, стакан в руке держишь? Доворачивай кисть, акцентируй! Кожева, а ты на курорт приехал? Ну-ка, давай в ринг!" Игорь обречённо вздыхает и пролезает под канаты. Михалыч, надев перчатки, тоже оказывается в ринге. Тренер и ученик весят примерно одинаково, но одному тринадцать, а другому — тридцать и он мастер спорта. "Работай, работай!" — командует Михалыч, до поры просто уходя от ударов. Но вот ученик "провалился", и он ловит его на противоходе — сначала несильно прямым в голову, потом ещё раз и, вдруг разозлившись на неуклюжесть пацана, "засаживает" левой по печени. Кожева тяжело падает. Сначала на колени, потом заваливается набок, поджав ноги. Печень — это очень больно! "Я сделаю из вас гладиаторов! — зло бросает Михалыч притихшим ученикам. — Что встали? Работаем!" И, сняв перчатки, снова скрывается в тренерской. Кожева, кое-как поднявшись, нетвёрдой походкой бредёт в туалет. Вскоре оттуда слышны звуки рвоты. А в зале нарастает шум ударов…
