Его назначили старшиной приёмника. Чувство было двойственным. С одной стороны, на нём фокусировался весь негатив молодых от трудностей первых дней службы. А это не учебка, через пол года никто не разъедется, им вместе тянуть лямку до его дембеля. И в призыве чуть не половина — кавказцы, а плохое на Кавказе помнят долго. С другой — единожды проснувшееся чувство власти — а ему подчинялись и его приятели-сержанты — оказалось неожиданно глубоким и захватывающим. Это было совершенно новое, не имеющее аналогов ощущение. Вырастая над подобными себе, он вырастал и над самим собой. Поменялось даже физическое ощущение окружающей действительности. Он перестал ощущать в полной мере дискомфорт от жары, недосыпа, усталости. Всё это подавлялось необходимостью постоянно демонстрировать безупречность собственного поведения. Чем больше ты требуешь от окружающих, тем требовательнее должен относиться к себе. Он сам не заметил, как начал идеально заправлять кровать, оптимально натягивая одеяло и отбивая тапком абсолютно ровный кантик, который оставался таковым весь день до отбоя. У него в тумбочке теперь всегда был порядок, ботинки и бляха блестели, а подворотничок подкупал белизной даже к вечеру, как будто шея не потела вовсе. Он не замечал усталости, хотя вставал до подъёма, чтобы свежим, бодрым, одетым и побритым, собственно, и провести этот подъём организованно, а ложился после отбоя, проведя дополнительный инструктаж наряда и проверив порядок в казарме. Это с его-то на гражданке вечным беспорядком в комнате, небрежностью в одежде и привычкой всё оставлять на потом. Помнится, мама ещё причитала: "И в кого ты такой неряха? Когда ж ты научишься порядок наводить?" Вот, мама, видно, пришло время.
Приёмник марширует на завтрак. Он идёт сбоку и громко, раскатисто отсчитывает: "A-раз! А-раз! A-раз, два, три!" Строй не печатает шаг, как должно, как они печатали у Осокина, и Ромку это задевает. Он принимает это на собственный счёт, как вызов себе лично. Прекрасно видно, кто старается, а кто — нет. Собственно, это всегда одни и те же персонажи. Молодые — всего неделю в армии, ещё не приняли присягу, а характеры уже чётко просматриваются. Удивительно, как быстро поменялись его видение и интерпретация окружающего. Он уже не ассоциирует себя с ними. Они уже по разные стороны баррикад, хотя его положение временно и эфемерно, лишь на время карантина. И можно было совершенно формально отнестись к этим обязанностям нештатного старшины, махнуть рукой на бузотёров, недовольных армейской дисциплиной, к коим он и сам относился в самом начале службы. Но он уже не может. Непонятным образом он начал ассоциировать себя с этой громоздкой, неповоротливой, но неумолимой, как каток, армейской машиной, всю абсурдность и очевидный тупизм которой высмеивал сам ещё совсем недавно. Что это? Неужели даже крохотная доза власти, как мощный наркотик, вызывает моментальную зависимость?
— Стой! Раз-два! Налево! Рядовой Арсланов!
— Я!
— Выйти из строя! — Арсланов, как две капли воды похожий на Абдуллу из "Белого солнца пустыни", довольно чётко выходит из строя. Он, пожалуй, второй по силе среди кавказцев, да и во всей батарее после Хаджаева, но явно хитрее и предпочитает не демонстрировать открытое неподчинение. Однако Ромка жопой чувствует, что этот гораздо опаснее. — Почему не печатаем шаг? Хотите индивидуально отработать строевой шаг после завтрака?
— Да ладно, чёты, сержант? Нормально иду…
— Не сержант, а товарищ младший сержант! А нормально так ходят за хлебом на гражданке. — Довольно дружный смех в строю. Ромка уже подметил, что смех — очень действенный метод против идейных нарушителей, которые пытаются таким образом поставить себя среди земляков. Вот и сейчас Арсланов смутился, он явно не рассчитывал на такой исход словесной дуэли… — Становитесь в строй! И не заставляйте всю батарею отдуваться, пока вы о жареном баране мечтаете!
Смех волной прокатывается построю. И Арсланов уже не рад, что зацепился с сержантом языками, здесь у того явное вербальное преимущество. Вот на ковёр бы его борцовский… Или просто в тёмный переулок…
Приятели-сержанты слегка подсмеиваются над тем, с каким энтузиазмом Ромка взялся "претворять в жизнь политику партии и правительства". Сами они выполняют свои обязанности командиров отделений, не сильно усердствуя. Ромке это не нравится. Получается, что они не команда. Как будто ему больше всех надо. Вот в учебке сержанты были за одно, и это единство вытаскивало даже недотёпу Омельчука, позволяя держать всю батарею в ежовых рукавицах. Он пытается донести свою позицию до приятелей, но те только отмахиваются — вот закончится карантин, разделят, тогда и посмотрим. Как они не понимают — как поставишь себя сейчас с молодыми, такие отношения и останутся на все полтора года. Пока они ещё мягкие, тёплые. А оботрутся — и уже не навяжешь им дистанцию. Придётся не приказывать, а уговаривать. Хотя он и сам сомневается, что этим абрекам получится приказывать.
