Всё оказалось не так уж плохо. К жаре он привык сразу. Просто забыл о ней и всё. Им выдали новую форму: брюки прямые, не галифе, гимнастёрку Ромка быстренько ушил в талии. Панаму постирал в хлорке, и она из грязно-зелёной стала белой и мягкой. А чтобы поля не висели лопухами, вставил туда разогнутые металлические скрепки, которые ненавязчиво потянул из кабинета замполита, пока тот читал им ознакомительную лекцию о международном положении. Лекцию он не слушал. Отсюда — за сотни километров до ближайшей юрты и за тысячи до городов — происки НАТО представлялись полным бредом. Гораздо актуальнее было согнуть слегка пряжку ремня — они уже не духи, да и сержантский статус нужно подчеркнуть. Ну а если в подразделении придётся за это отвечать — всё-таки они всего лишь шнурки, — то отвечать уж за всё сразу: и за гимнастёрку с панамой, и за пряжку. А прежде всего — за сержантские погоны. Про себя он решил, что будет бить первым, а там как фишка ляжет. Пацаны в команде вроде подобрались неплохие, да и учебка не прошла даром: все понимали, что ставить себя придётся с первого дня. Сержант, не поставивший себя сразу; весь оставшийся срок будет между молотом и наковальней — сверху офицеры, снизу рядовой состав. Их пока не распределяли по батареям — что-то вроде карантина. Читали дурацкие лекции, сводили в баню, которая представляла из себя душ. Было много свободного времени, и он строчил письма. Никогда на гражданке он не думал, что письма — это так важно! В них он становился самим собой и словно смотрел на службу со стороны. Непредвзято и с лёгким юмором, маскирующим грусть. Письма были единственными ниточками, соединяющими с внешним миром, с прекрасной, настоящей жизнью, и он заметил, что они всё больше содержат философских и психологических размышлений. Как компенсация. Ибо служба — штука сугубо примитивная, по взаимоотношениям ближе к животному миру. Здесь ценятся прагматичные вещи и чувства и нет места абстракциям, к которым Ромка, чего греха таить, испытывал слабость с детства. Понятно, что цицеронствовал он в основном в письмах к Женьке. Маме же писал нежно и трогательно, в таких выражениях, которых стеснялся и не позволял себе на гражданке. В них не оставалось сомнений в его глубокой любви к ней. Остальным друзьям детства писал довольно формально, да они и не спешили отвечать. На гражданке непонятна страсть солдата к эпистолярному жанру. Писал ещё некоторым девчонкам из общаги. Кто-то обещал ждать его из армии, хоть он и просил этого не делать. Ждали они, правда, ни в чём себе не отказывая. Ну а тогда почему бы и не подождать. Никому из московского подпольного делового мира Ромка не писал. По понятным причинам. Он надеялся никогда больше с ними не пересекаться. Хотя косяков по этой части за собой не оставил. Если не считать неожиданного и стремительного выхода из дела. Впрочем, долгов за ним не числилось, а люди из бизнеса выпадали часто. По понятным опять же причинам. И не на пару лет. А дольше, значительно дольше. Возвращаясь, далеко не все решались продолжать игры с системой. Система была зла и всесильна. Да и доверия к вернувшимся от "хозяина" сильно убывало. Тем более что выдёргивали, как правило, не по одной редиске, а грядками. И пели эти редиски у следаков соловьями. Так что здесь Ромка прошёл на тоненькую. И срок смешной. Да и не срок вовсе, а почётный долг Родине. Попрошу не путать. И отдать решил добровольно, имея бронь. В военкомате чуть не прослезились. И покрутили у виска. Откуда им было знать, что это часть сложных договорённостей между молодым да ранним фарцовщиком Фартовым, наотрез отказавшимся стучать, и майором, а теперь уже подполковником ОБХСС Табаковым. Была и ещё одна причина, почему младший сержант Романов писал сейчас письма из далёкого Сары-Шагана. О ней не догадывался Табаков и, к счастью, никто из его коллег по ментовскому цеху. А Ромка пытался выгнать её из памяти, но разве такое забудешь? Одна осенняя ночь, даже не верится, что прошло всего полгода, когда он потерял Джина, причём был в этом косвенно повинен, и нашёл отца, которого никогда не знал. И не знал, радоваться ли теперь. Поскольку отец оказался вовсе не полярником, не моряком и не лётчиком-испытателем. Впрочем, сердцу не прикажешь и оно счастливо забилось, когда матёрый законник Север ласково потрепал его по щеке и глухо произнёс: "Да, и ещё, я твой отец…" а потом добавил: "Ну беги, чего встал…" А во двор уже въезжали менты… Писать ли отцу, вопрос не стоял, Ромка не знал ни адреса, ни даже отчества. Но самое главное — обстоятельства, при которых они встретились и расстались, не предполагали переписки, это могло очень дорого стоить, причём не только им двоим. Может, пошлёт судьба ещё раз пересечься? Сначала Ромке казалось, что у него миллион вопросов к отцу. Но постепенно они отпадали один за другим. По мере его собственного взросления. И вот теперь не осталось ни одного. Хотелось просто ещё раз увидеть эту кряжистую фигуру, волевое, не лишённое грубой мужской красоты лицо на мощной шее и прижаться к необъятной груди, которая так тяжело вздымалась при их расставании. А хочет ли этого отец, который не сделал ни одной попытки увидеть его за восемнадцать лет? Почему-то казалось, что хочет. И всегда хотел. Так какого чёрта?! На этом месте Ромка обычно обрывал воспоминания, потому что в носу начинало щипать.
