Баня, а точнее, душ был устроен как у них в учебке, раздевались молодые в одном помещении, а выходили уже в другое, где лежала форма. Ни своей гражданской одежды, ни "сидоров" они больше никогда не видели. И, как только призывники оказались в помывочной, а дверь закрыта на ключ, сержанты принялись деловито шмонать оставленные и аккуратно сложенные вещи. Так же, как их одежду шмонали всего полгода назад. Ромке это представлялось унизительным, хотя он и знал, что шмотки всё равно идут на выброс и спрятанные в них деньги владельцам никак не достанутся. Он не осуждал сослуживцев и даже признавал за ними это право поживиться за счёт молодых, которые кайфовали на гражданке, пока они мёрзли и голодали. Признавал, но сам не мог обшаривать карманы и подкладки. Поэтому отошёл и присел в уголке, стараясь не смотреть в ту сторону, где раздавалось сосредоточенное сопение.
— Ромка, иди сюда! Смотри, что я нашёл! — Парасюк тяжело дышал, глаза горели азартом, он с интересом что-то разглядывал.
Ромка подошёл. Это был латунный медальон, а внутри — сложенная в гармошку, очень тонкая и длинная бумажка, вся исписанная непонятной вязью. Не сочтя вещь ценной, Витя Парасюк, крупный, рыхловатый хохол, быстро потерял к ней интерес и, бросив на пол, отправился искать более ценную добычу. Ромка нагнулся и поднял медальон, какое-то время разглядывал бумажку и решил, что это молитва. Тогда он аккуратно сложил её в гармошку, спрятал обратно в медальон, а тот опустил в карман. Сам он был скорее атеистом, но ему показалось, что эта вещь дорога хозяину и её назначение — поддерживать того в трудную минуту. А эта трудная минута наступила, как бы молодые ни старались демонстрировать, что им всё нипочём. Советская армия очень хорошо умела усмирять самых буйных и непокорных. И почему-то сейчас Ромка впервые подумал об этом спокойно и без неприятия, возможно осознав наконец, что потому, наверное, и называют армию школой жизни, что она развивает в человеке те качества, которых ему не хватает на гражданке, — слабых укрепляет, сильных усмиряет. А в этом и заключается взросление и становление характера. "Жизнь будет тебя гнуть и так и сяк, а ты гнись хоть до земли, но не ломайся…" — вспомнились слова Шукленкова, преподавателя по спорту экономического факультета МГУ и фронтовика.
После бани Ромка повёл переодетый, расстроенный и обозлённый строй в столовую. В столовой некоторые призывники демонстративно отказались от первого и второго, поскольку и там и там сверху плавал слой растопленного комбижира с редкими кусками свиного сала. "Интересно, на сколько их хватит?" — отстранённо думал Ромка, с аппетитом уплетая "дробь/шестнадцать", специально зачерпнутую так, чтобы попало как можно меньше комбижира, и с одиноким, но довольно крупным куском свинины без сала. Кормили здесь, на его взгляд, вполне хорошо. Сытно. А главное, было достаточно времени, чтобы поесть спокойно, а не давиться хлебом, как они ещё недавно. "В учебку бы вас, к Осокину. Там бы характер показывали…" — беззлобно подумал он, невзначай присматриваясь к молодым. В жизни, чтобы стать сильнее, нужно иногда научиться подчиняться. "А ещё быть хитрее, а не переть напролом" — на этот раз он вспомнил Халилова. Интересно, как он там — срослась челюсть? У него осталось неприятное чувство после того инцидента. Сейчас он уже не считал, что нужно было обязательно включать ответку и доказывать всем свою крутизну любой ценой.
Главное, что он сам знал, чего стоит. А желание продемонстрировать это окружающим, наоборот, шло скорее от неполной уверенности в себе. Хорошо ещё, что всё обошлось более или менее благополучно. Ибо последствия могли быть катастрофическими, причём на пустом месте. Как он сейчас понимал, Шер также отрабатывал собственный комплекс неполноценности, демонстрируя землякам своё мужество, так неудачно и самоуверенно выбрав Ромку для пущей убедительности. Вместо этого они могли подружиться, их тянуло друг к другу, и это определялось уровнем образования и внутреннего развития. Какое-то родство по интеллектуальному признаку. То, что он бессознательно, но упорно всегда искал в людях и что так редко встречалось. То, из-за чего покинул родной город, из-за чего не променял МГУ на деньги. Он ещё раз осмотрел стриженые жующие головы вокруг, потом бросил взгляд на грязно-жёлтую перспективу за окном. Мысль не успела сформироваться, за дальним столом поднялся командир и кивнул ему. Ромка вскочил: "Закончить приём пищи! Встать!"
Вечером перед отбоем он подошёл к Хаджаеву, достал из кармана медальон и протянул тому: "Вот, кто-то из ваших потерял". Тот открыл, едва бросил взгляд на бумажку, и лицо его разгладилось. "Спасибо, я передам…" — ответил нереальной физической силы горец без какого-либо выражения, но Ромка понял, что они больше не враги. Впрочем, и не друзья.
