За окном завыла очередная сирена воздушной тревоги. По инструкции все должны были спуститься в убежище, которое на самом деле являлось обычным подвалом. Но эта инструкция здесь никогда не соблюдалась, потому что в противном случае им предстояло всю службу провести в подвале. Чего Родина себе позволить не могла. Рабский солдатский труд был незаменим.
За прошедшие несколько дней, которые они по-прежнему провели отдельно от других подразделений части, стало понятно, что здесь так же царит устав, как и в учебке. Батареи ходили строем и с песнями, разводы были продолжительными и нудными. Командир, полковник Тетерятников, постоянно распекал на этих разводах отдельных офицеров и целые подразделения. Ну а офицеры, понятное дело, транслировали это вниз по цепочке. Так что дисциплина была на высоте. Территория вылизана, бордюры с веже вы крашены, чахлые деревца вокруг казарм поливались ежевечерне. Пришла новость, что их не будут распределять по батареям, а назначат командирами отделений в новые, которые сформируют из свежего призыва, ожидающегося со дня на день. Это было здорово. Подразделения жили обособленно, в отдельных казармах и почти не пересекались между собой, а значит, и делить им с местными дедами нечего. У всех отлегло от сердца. Они ходили и улыбались друг другу.
А вот и новый призыв. Вся первая партия из Чечено-Ингушской и Дагестанской АССР. Первое построение, молодые, ещё в гражданке, с чемоданчиками и рюкзаками. Ромка обратил внимание на напряжённые, угрюмые лица, губы плотно сжаты, что ни взгляд — орехи можно колоть. Он вспомнил Магомедова, который в одиночку пытался устроить революцию в учебке, и впервые почувствовал, что они, возможно, рано радовались — командовать в подразделении, где преобладают кавказцы, вряд ли будет простой задачей. После переклички начальник карантина неожиданно скомандовал:
— Младший сержант Романов!
— Я!
— Принимайте командование! Отвести личный состав в баню и для получения обмундирования!
— Есть! — И на хрена ему такой подарок? А куда деваться? — Батарея, равняйсь, сми-и-р-рна! Напра-во! — Кто в лес, кто по дрова! Половина попыталась повернуть налево. — Отставить! Становись! Равняйсь! Сми-и-р-рна! — Какой там "смирно"? Молодые переминаются, лупятся друг на друга, как будто впервые слышат команды. У них что, начальной военной подготовки в школе не было? Право-лево не знают? — Ромка поймал на себе внимательный взгляд начальника карантина. — Отставить! По команде "Равняйсь" все, кроме правофлангового, поворачивают голову направо, правое ухо выше левого, подбородок приподнят, и выравниваются так, чтобы каждый видел грудь четвёртого человека, считая себя первым. Тренируемся. Равняйсь! Отставить! Так, призывник, почему не поворачиваем голову по команде "Равняйсь"? — Тяжёлый, густой взгляд, квадратный подбородок, сломанные уши. Пока непонятно — то ли и впрямь не въезжает, то ли сразу решил себя поставить. В присутствии офицера это глупо. Армейские жернова перемелют и выплюнут то, что останется. Но принимать в этом участие нет ни малейшего желания. — Два шага вперёд, раз-два! — Квадратная фигура нехотя, вразвалочку вышла из строя. И откуда такие берутся — шею не обхватить, йети какой-то. — Фамилия?
— Хаджаев…
— Призывник Хаджаев, вы прибыли Родину защищать или на курорт? — В строю раздались смешки. Набычился, не отвечает. — Встать в строй! — Так же демонстративно лениво тот, не поворачиваясь, делает два шага назад и, распихивая плечами соседей, обустраивается на своём месте. — По команде "Встать в строй!" военнослужащий чётко делает поворот через правое плечо и возвращается на своё место. Призывник Хаджаев! — Молчит, раздражённый и недоуменный взгляд. — При обращении командира военнослужащий должен отвечать "Я!". Призывник Хаджаев! — Молчание и уже ненавидящий взгляд. — Ну что ж, по дороге в баню мы завернём на плац и отработаем выполнение самых простых команд в строю!
— А на улице плюс тридцать, и призывники отчаянно потеют. Раздаётся глухой ропот. Сам Ромка жары почему-то не чувствует, в нём неожиданно просыпается не замеченный прежде властный инстинкт, и он уже готов через колено ломать этот упрямый строй. Как там приговаривал старший сержант Осокин: "Я научу вас свободу любить!"
— Равняйсь! Сми-и-р-рна! Напра-во! Шагом марш!
И равнялись, и подбородки вытягивали — неумело, но старательно! И здоровяк Хаджаев старался — а как же, земляки из-за него на плац топают по жаре. Преждевременно он отрицалово включил, ситуация не предполагала, никто на него лично не наезжал. Вообще никто не наезжал. Хотелось первым перед всем строем красануться, сразу показать, как дядьки напутствовали, что дагестанец голову ни перед кем склонять не будет, а вышло вон оно как. Да и голову надо было не склонять, а всего лишь поворачивать…
