"Да ничё особенного. Начали мы жить с ней, вроде как муж с женой. Мне семнадцать, ей двадцать пять. Она разведёнка, с ребёнком. Мальчик-полгодика. Ну, она уже замужем-то побывала, ей так привычней. А у меня первый раз такие отношения, но тоже прикольно. Я после смены с работы приезжаю уставший. Ну, мяса, понятно, привезу, колбасы. И бутылочку. Она в декрете, не работает. Куда ей од ной-то, с ребёнком? — он сам не замечал, невольно подстраиваясь под слушателей, как речь его становилась упрошенной, примитивной. — А она уже наготовила всего, сама накрасилась и ждёт мужика с работы" — он обводит взглядом напряжённые, внимательные лица, они боятся пропустить хоть слово. Такой наэлектризованной, чуткой тишине позавидовали бы ведущие театры. — Я руки помыл и за стол, а там уже борщик дымится. Чесночок дольками почищен. Уже ж и чесночка можно хряпнуть, мы ж не на свиданке, чтоб зубы чистить, а живём как-никак вместе. Всё по-домашнему. Я ложку сметаны в борщ положу, а сметанка-то неразбавленная, густая. Валя же — её Валя звали — до декрета в молочке работала, ей девчонки с работы подкидывали. Они вообще мамочек поддерживают. Девчонки. Особенно одиночек. Здесь у них проявляется женская солидарность. Так грызутся промеж собой, а если кто забеременела или родила, то всё — забывают про склоки и поддерживают…" — "Ты лучше расскажи, какие у неё сиськи…" — не выдерживая преамбулы, перебивает рассказчика шустрик Акматов. На него шикают, а Умар Терлоев стальным пальцем втыкает тому под рёбра. Акматов охает, все смеются, но тут же замолкают: "Ром, давай дальше!" — "Ну, сиськи у неё были знатные. Я из-за них-то на неё глаз и положил, уж очень хотелось увидеть, какие они на самом деле. Ну и пощупать, конечно. Сама вроде стройная, даже худенькая, а сиськи как два бидона — она же ещё кормила. И торчат из халата, того и гляди пуговицы лопнут. Я когда её на лестнице увидел первый раз, чуть яблоком не подавился. Даже не знал, что такие бывают…" — По рядам слушателей прошло лёгкое замешательство, будто ветерок подул. Кто-то тяжело вздохнул, другой переступил с ноги на ногу, словно ему что-то мешало: "Ну а дальше. Дальше то что?" — "Дальше, наливаю я себе водочки грамм пятьдесят, а ей — наливочки сливовой. Мы чокаемся, выпиваем. Я борщом закусываю, а она сидит, голову рукой подопрёт и смотрит, как я ем. Ну а я, понятно, нет-нет да на сиськи-то поглядываю. А ей это приятно, она знает, что они зачётные. На неё мужики всегда пялились. Она только жаловалась, что, пока работала, по двенадцать часов за прилавком стояла, спина очень болела из-за этих сисек. Уж больно тяжёлые…" В стремительно опускающейся темноте блестели глаза на смуглых лицах. Они были очень разные, эти молодые солдаты из разных концов необъятной страны. Но в моменте все как один представляли себе большие белые сиськи неизвестной Вальки-продавщицы. Большинство из них никогда не видели женскую грудь, но то, что они рисовали в своём воображении, было настолько манящим и привлекательным, что будь хоть единый шанс дотянуться до пуговиц халата, скрывающего этакое сокровище, то они рванули бы в самоволку, в ночь, к чёрту на рога, не задумываясь о последствиях и положив на обороноспособность страны с прибором. Ромка чувствовал напряжение слушателей и, не ведая законов драматического жанра, тем не менее интуитивно всё туже закручивал пружину повествования, превращая обыденную, в общем-то, зарисовку в захватывающую историю. Для данного контингента, во всяком случае. "Ну, я ем всё быстрее, грамм сто пятьдесят накатил, и уже в койку невтерпёж. Но она мамочка правильная. После ужина сначала ребёнка искупаем в пластмассовой ванночке. А туда ж воды надо горячей с кухни наносить. Потом она его кормит и убаюкивает. И он вроде засыпает уже, а только я начинаю её лапать, так обязательно расхнычется. Прям как чувствует. А ей самой уже не терпится, она там мокрая вся…" — "Романов, ты что за порнографию тут распространяешь?" — это подошедший незаметно старшина, прапорщик Овчинников, пряча улыбку в прокуренных усах, обозначает своё присутствие. И сначала непонятно, он осуждает или поощряет. По рядам присутствующих — а к этому моменту вокруг собралась чуть не вся батарея — проходит гул разочарования и плохо скрытого раздражения. Прапорщик неплохой мужик, не ищет конфликтов с личным составом на пустом месте, да ему и самому интересно, чем закончится история; "Ладно, давай быстрее и по существу. А то вечерняя поверка на носу!" Кто посмышлёней, прыскают на шутку. "Ну, терпеть уже невмочь, я ей вставляю, а ребятёнок знай заливается. Но и ей уже не до него. Она сама, чтобы не закричать, то руки кусает, то меня в плечо, а то в спину мне вцепится ногтями, аж до крови. Я сначала потихоньку туда-сюда притираюсь, а её уже трясёт, потом как дам на весь, тут она и приплыла — спину выгнет как кошка, меня аж подбросит! И всё — обмякла!" В кромешной темноте повисла тишина. И было непонятно какое-то время, где они и что здесь делают: настолько далеко унеслись мысли от действительности. "И долго ты с ней прожил?" — это старшина, даже не пытаясь скрыть искреннюю заинтересованность. "Да нет. Три дня…" Взрыв истерического хохота, как выброс адреналина, за неимением другого выхода. "А что так, Рома?" — "Это уже другая история. До поверки не успею…" И тёмные фигуры потянулись в казарму, неохотно возвращаясь в объективную душную реальность…
