"Мы будем жить теперь по-новому!" — словами этой песни можно передать настроение, воцарившееся в казарме. Майор дневал и ночевал в батарее. Ну не ночевал, конечно, но приходил до подъёма и уходил после отбоя. Он сопровождал их на завтрак, обед и ужин. Не гнушаясь солдатского котла, сидел за отдельным столом и с аппетитом уплетал по миске свинины, заботливо наложенной дневальным. Похоже, майор был тот ещё скряга и экономил на офицерской столовой. Возглавлял батарею на разводе части, естественно. Браво маршируя впереди — на голову ниже правофлангового рядового Онищенко, — он шёл, печатая шаг, и фуражка смешно подпрыгивала на его лысом, загорелом черепе. С неиссякаемой энергией Бреславский дрючил батарею. Причём не только срочников. Из-за стен его кабинета можно было слышать, как он ежедневно распекает командиров взводов — молодых лейтенантов, которые прежде не стремились рвать жопу. Сержантов он регулярно и с большим знанием дела дрючил перед строем. Взыскания сыпались, как листья дуба падают с ясеня. Это было даже на руку — не приходилось отдельно объяснять подчинённым, почему они в свою очередь закручивают гайки. — Бреславский прилюдно и во всеуслышание требовал, чтобы сержанты добивались беспрекословного подчинения. Периодически воля майора сталкивалась с неотчётливым сопротивлением, но основное противостояние происходило на уровне рядовые — сержант.
Не вылезавший из нарядов Хаджаев традиционно отказывался мыть сортир. Да и вообще что-либо мыть. Обычно по загадочному стечению обстоятельств эта работа доставалась другим дневальным. Сам же Хаджаев соглашался лишь натирать центральный проход двухпудовой "Машкой" — деревянной колодой на длинной ручке, подбитой снизу войлоком. "Машкой" растирали свеженанесённую на пол мастику, чтобы пол блестел и лоснился по итогу как котовы яйца. Работа была довольно тяжёлая и чистая. И вот Магомед, обычно в одних синих армейских трусах и тапочках, играючи орудуя тяжеленной "Машкой", которую тот же Акматов, например, вообще не мог поднять, методично и даже как-то самозабвенно драит центральный проход, пока вся батарея занята на работах вне казармы. Блестит от пота широченная спина, толстыми жгутами перекатываются под загорелой толстой кожей эластичные мышцы. Мага тяжело дышит, но нет-нет да молодецки крутанёт колоду над головой для куража — такое не под силу больше никому в батарее, да что там — во всей части. Видно, что это не столько работа для него, а скорее тренировка. Но вот выходит из своего кабинета Бреславский. Он долго сидел за столом согнувшись и писал план занятий с личным составом наследующий месяц. Потягивает больная поясница, ноет затёкшая шея, майор неприязненно смотрит на пышущую физическим здоровьем груду мышц и идёт в туалет. Вялая струя, не добивающая до дырки свежеотдраенного Акматовым толчка, не добавляет настроения.
— Дневальный! — зычно командует комбат, приоткрыв туалетную дверь.
— Я! — гулко басит Хаджаев. Двое оставшихся дневальных убирают территорию вокруг казармы. Дежурный сам стоит на тумбочке.
— Почему в туалете бардак!? Ну-ка, ко мне!
Хаджаев вразвалку заходит в туалет, не ожидая от приглашения ничего хорошего. Он заранее хмурится.
— Почему разводы на полу? (И где он нашёл разводы?) Перемыть и доложить! — Тишина. — Не слышу ответа! — майор в упор смотрит на рядового.
— Есть… — неохотно отвечает Хаджаев. Он решает не обострять ситуацию, зная, что мыть всё равно не будет, но по крайней мере изображает подчинение, надеясь проскочить. Майор прекрасно понимает, что чувствует строптивый подчинённый, и знает, как будут развиваться события дальше.
Хаджаев остаётся в туалете, майор уходит в свой кабинет, на ходу бросая козырнувшему дежурному, что через пятнадцать минут проверит полы в туалете и территорию вокруг казармы. Дежурный понимает, что пиздец подкрался незаметно, и делает вялую попытку проскочить на тоненькую:
— Дневальный!
Из туалета высовывается круглая голова шестьдесят-последнего размера:
— Ты чё орёшь?
— Мага, надо перемыть полы в туалете.
— Хочешь, иди и перемой сам, а я на тумбочке постою.
— Ты чё, с дуба рухнул? Дежурному не положено.
— На положено хуй наложено. Я мыть не буду!
— Ну тогда иди, позови Шарипова. Это он плохо помыл. Пусть перемывает. Аты вместо него на территории оставайся.
Хаджаев одевается и уходит. Долго никого нет. Дежурный — исполнительный и недалёкий младший сержант Горбатько — ёрзает на тумбочке. Наконец появляется Шарипов.
— Шарипов, ты где шляешься? — злобно шипит дежурный, чтобы не слышно было в кабинете командира. — Давай быстро в сортир и перемывай полы! Комбат приказал.
— А чё я перемывай? Я нормально помыл — ты же принял. Хаджиеву приказали, пусть он и моет.
