Ромке была простительна такая бескомпромиссность. Неделю назад ему исполнилось девятнадцать, и судьба до сих пор не гладила его по головке. Он не успел додумать свою мысль, вернулась батарея и прозвучала команда "Строиться!". Но он знал, и знал это давно, что сделал свой выбор ещё в детском саду. А может, и раньше. А может, и не он вовсе его сделал?
Стараниями Бреславского взаимоотношения в батарее изменились. Они стали более формальными и оставались таковыми даже в его отсутствие. Была суббота, и комбат отбыл в гарнизон вместе с другими офицерами. Старшина тоже уехал. На хозяйстве остался молодой и зелёный лейтенант Рыжиков, лишь год как окончивший училище. Ещё недавно его вообще не воспринимали всерьёз, вяло козыряя при встрече и позволяя непринуждённые позы при общении. Но Бреславский проводил свою воспитательную работу не только с сержантами, и, как говорится, всё течёт…
Ромка в кои-то веки оказался в наряде и был дежурным по батарее. Дневальные ему попались покладистые, комбат отсутствовал, и он не требовал чрезвычайного порядка. Батарея традиционно находилась на работах, в казарме царила сонная тишина. Один дневальный подпирал спиной стену на тумбочке, лениво шлифуя при помощи ветоши и ядрёной зубной пасты "Поморин" залитого эпоксидной смолой скорпиона на куске плексигласа — будущий брелок любимой девушке. Двое оставшихся зашкерились в недрах казармы с присущей солдату Советской армии способностью раствориться в насквозь просматриваемом пространстве. Причём случись неожиданный обход, и проверяющий обнаружит каждого при деле — усердно протирающим пыль или возюкающим мокрой тряпкой по полу. Ромка решил не упускать редкую возможность, как у них выражались, прибуреть и расположился в одних трусах позагорать на скамейке перед казармой. Его, белокожего мальчика, уже совершенно не смущало, что стоял полдень и под прямыми лучами солнца температура была за пятьдесят. Он не сгорал. Совсем… Не заметил, как уснул. А проснулся от резкого окрика "Встать!". Перед ним стоял красный от злости лейтенант Рыжиков, а позади ехидно скалился его первый взвод. Это была редкая возможность посмотреть, как сейчас будут дрючить принципиального сержанта и как он будет себя чувствовать на их месте. Ромка вскочил.
— Почему не по форме?! — Рыжикова прямо крючило от злости, и Ромка не понимал причину такой ненависти. Да, он облажался. Но, учитывая выходной и отсутствие старших офицеров, ситуация не выглядела вопиющей. Лейтенант вполне мог не демонстрировать при личном составе такую форму идиосинкразии по отношению к младшему командиру, а спокойно отчитать потом наедине.
— Виноват!
— Два наряда вне очереди, и я доложу о случившемся командиру батареи!
Последнее выглядело настолько беспомощно и как-то по-детски, что Ромка не сдержался и брякнул:
— Валяй!
Взвод замер. Лейтенанту уже некуда было краснеть, и он посинел. Казалось, глаза сейчас вылезут из орбит. Ромка неуместно успел подумать, что рыхленькому Рыжикову, который за пять лет в училище так и не освоил толком подъём переворотом, наверное, доставалось от сокурсников.
— Отставить! Зайти в кабинет! — выдал он совсем уж ни к селу ни к городу и убежал, забыв распустить взвод. Казалось, он вот-вот расплачется.
Взвод распустился самостоятельно и окружил Ромку.
— Пиздец тебе, сержант! — влез неугомонный Акматов, умудрявшийся оказаться затычкой в любой бочке.
Впрочем, мелкий и юркий киргиз был абсолютно незлобив, обижаться на него не имело никакого смысла. Тем более что он высказал очевидную вещь. Злорадство рядовых сменилось каким-то нездоровым любопытством и отчасти сочувствием. Всё-таки персонального говна Ромка никому не делал.
— Это его второй взвод довёл на позициях, а тут ты со своими трусами. Теперь точно настучит, чмошник.
— Ладно, Романов, подумаешь, в наряд сходишь…
— Не, нарядом точно не отделается!
Все спешили поделиться своим мнением, но Ромка не стал слушать и пошёл одеваться. Угораздило же его заснуть на солнцепёке. Впрочем, солдат заснёт в любых условиях. Засыпали не только стоя в строю, но, случалось, и на ходу в строю…
