На следующий день незапланированно назначили комсомольское собрание. Выступал замполит. И сначала долго рассказывал о напряжённой международной обстановке. Говорил, что враги в бессильной злобе от того, что не могут справиться с лагерем социализма военным путём, идут на различные подлые ухищрения и усиливают подрывную идеологическую деятельность. Так, по его словам, тлетворное влияние Запада проникло на советскую почву и особенно в молодёжную среду: "Используя незрелость отдельных молодых людей, агенты вражеских разведок навязывают им ложные представления о целях и смысле жизни. На первое место выпячиваются меркантильные, бездуховные идеалы. Поощряется бездумное потребление, погоня за материальным. Несознательная молодёжь, а среди них встречаются и отдельные комсомольцы, стараясь выделиться, использует приобретённые с рук на различных толкучках и барахолках сомнительного качества импортные вещи, непонятно стрижётся и красит волосы, крикливо одевается, слушает западную музыку, даже не понимая, о чём там поётся…". Зал засыпал, Ромка тоже клевал носом. Но вот его кто-то толкнул вбок, замполит смотрел прямо на него: "И, к сожалению, должен отметить, что эта зараза проникла в спортивные круги и прежде всего поразила секции единоборств, бокса и борьбы. Вот, младший сержант Романов, например, с виду примерный комсомолец и вроде ничем не отличается от нас с вами, но…" — здесь замполит взял театральную паузу, и все головы повернулись в Ромкину сторону, он почувствовал, как краснеют уши. — Но я, например, не знаю, что на душе у комсомольца Романова. Потому что ни один, я подчёркиваю, ни один честный советский военнослужащий не позволит себе демонстративное нарушение воинского устава! Тем более непозволительно это младшему командиру, который всем своим поведением, начиная от внешнего вида и заканчивая выполнением приказаний вышестоящего начальства, обязан демонстрировать преданность воинскому долгу и нашей непобедимой социалистической Родине!" — пафос замполита зашкаливал, и, если бы не резкий запах пота и гуталина, висящий в душном, закрытом помещении ленинской комнаты, Ромка решил бы, что ему это снится. А дальше замполит понёс откровенную околесицу. По его словам, выходило, что Ромка — возможный скрытый враг, который ещё на гражданке вступил на скользкий путь западопоклонничества и предательства коммунистических идеалов и теперь здесь, в армии, целенаправленно разлагает подчинённых, подрывая дисциплину и тем самым в конечном счёте обороноспособность Родины. Из случайной и незначительной стычки с Рыжиковым замполит раздул целую теорию о злостном неподчинении офицеру с целью дискредитации воинской службы, а синие, как у всех присутствующих, солдатские трусы теперь напоминали знамя анархии с костями и молотом. Чем дальше уходил замполит в дебри спутанного сознания, тем больше Ромке казалось, что вот-вот кто-то, а скорее всего Бреславский, встанет и прикажет прекратить балаган. Но Бреславский всё не вставал, и цирк продолжался. Наконец круглолицый, с оттопыренными красными ушами и детским румянцем на круглых щеках капитан закончил. И тогда поднялся Бреславский. Но он не назвал всё сказанное бредом сивой кобылы, а несвойственным ему глухим, надтреснутым голосом принялся, словно извиняясь перед капитаном, заверять того и всех находящихся в ленкомнате, что не потерпит неподчинения и самовольства во вверенном ему подразделении. Вслед за майором выступал старшина, потом младший сержант Комник. Очень обтекаемо и обезличенно они также заверяли присутствующих и прежде всего замполита, что гидра вседозволенности не прорастёт в столь славном и дружном коллективе. В конце Пронин дал слово Ромке и предложил ему объяснить собратьям по оружию, как он докатился до такой степени нравственного падения. Плохо соображая что-либо, Ромка промямлил, что ничего такого не имел в виду, и тоже заверил две сотни разглядывающих его глаз, что подобное не повторится. Ему влепили строгий выговор по комсомольской линии, и это не бог знает какое ужасное наказание как-то не вязалось с вероломной изменой Родине, в которой его фактически обвинял замполит. Бреславский же вообще его не наказал. А два наряда вне очереди, объявленные Рыжиковым перед строем, так и остались висеть в прозрачном знойном воздухе.
Служба потекла своим чередом. Ромка опять не сделал из случившегося никаких выводов. Ему казалось, что замполит был просто пьян. Но он глубоко заблуждался. Замполит вообще не пил. И оказался убеждённым до мозга костей карьеристом. Беда батареи, о которой никто, кроме Бреславского, не догадывался, заключалась в том, что политработники в армии ещё со сталинских времён собственную карьеру могли сделать, только ломая чужие. Карьеры и судьбы…
