И в этой точке начинались их различия с Романовым, который, испытывая схожие проблемы с личным составом, считал ниже своего достоинства эксплуатировать одних подчинённых руками других. Ромка так же бессознательно принял для себя некое внутреннее, до конца даже не осмысленное решение, которое в общих чертах сводилось к следующему: если ты не можешь силой заставить каждого по отдельности выполнить твою волю, то не имеешь право использовать силу и против остальных. А учитывая, что в его отделении был Халид Арсланов, недавно отпиздивший сразу троих стройбатовцев, строящих новую казарму неподалёку, вопрос закрывался сам собой. На любую силу всегда найдётся своя сила. В армии этот лозунг стал для него очевиден. Оставалось также лавировать как флюгер. Но, в отличие от Феди Васильева, это умение у него от природы отсутствовало. Да ещё всячески мешалось глупое и чрезвычайно неуместное в армии чувство болезненной порядочности. И справедливости. Ну и как с таким неудобным багажом разруливать ситуации, не имеющие красивых и благородных выходов? Поскольку сломать окружающих не представлялось возможным, приходилось ломать себя. Ломать, но не ломаться. И этот парадокс, как выяснилось, тоже не абсолютен и имеет решения. В который раз вспомнился Шукпенков со своим нехитрым: "А ты гнись хоть до земли, но не ломайся…" — сейчас это банальное на первый взгляд напутствие звучало совсем иначе.
Служба потекла своим чередом. Под прессом и гнётом устава, на постоянном нерве. Причём все это не было продиктовано какой бы то ни было объективной необходимостью, а обуславливалось лишь нереализованными амбициями, а скорее даже комплексами двух очень разных человек — комбата и замполита. А также их внутренней подковёрной борьбой, в которой у старого майора не было шансов. Искушённому взору ситуация была очевидна с самого начала, да комбат и сам это понимал в глубине души, но, как настигаемое хищником парнокопытное, надеялся на чудо. Ему с его национальными неуёмными хотелками претила сама мысль, что жизнь фактически кончена. И дело было вовсе не в дополнительной звёздочке и не в прытком замполите. Ничто не могло изменить того факта, что он неудачник. Через два года на дембель, неважно — с двумя звёздами или с одной, а там — должность сторожа или кладовщика, безбедное существование с учётом военной пенсии и… никакой власти, никаких полномочий, никаких перспектив. Бесправный пенсионер, не решающийся сделать замечание в общественном транспорте какому-нибудь наглецу-малолетке. И это с его-то опытом управления, с его энергией и знанием человеческой природы! Ему бы сейчас папаху; три звезды на погон и часть под командование! Эх, как бы он их всех драл! И мигом вывел бы в передовые и получил лампасы! А это уже совсем другой коленкор. И служить ещё лет пятнадцать, да не в этой дыре, и оклад — страшно представить, а надбавки! А генеральские привилегии! А главное — почёт и уважение! И заискивание… А тут какой-то сопляк-замполит его полощет на каждом собрании, вгрызся в ляжку и выше тянется, на шею нацеливается. И главное, ничего не поделать. Политработники неприкасаемы, и обязанностей у них никаких нет, одни права… И в любимчиках, гнида, у замполита части ходит, на собрания его приглашает и всё лыбится своим узким ртом с редкими зубами. Да ещё этот личный состав несознательный под ногами путается, не даёт отличиться и пасть ехидную заткнуть. Эх, надо было в торговлю идти. Или в стоматологи. Ну ничего, сутей, я вам ещё покажу! Вы у меня забудете, как косячить!
— Дневальный, Романова ко мне!
— …Товарищ майор, разрешите войти!
— Заходи…
— Товарищ майор, младший сержант Романов по вашему приказанию прибыл!
— Прибыл, так докладывай обстановку в отделении. Блокнот сержантский давай сюда, посмотрим, как ты его ведёшь…
Ромка коротко доложил, что подъём прошёл организованно, утренний осмотр и зарядка — без нареканий, в тумбочках порядок, кровати заправлены и кантики на них отбиты. По внешнему виду на утреннем осмотре сделано два незначительных замечания, нарушения устранены. Сейчас отделение работает на уборке территории, после обеда запланирована строевая и подготовка к караулу. Всё это время майор, слушая вполуха, листал его блокнот, который представлял из себя обычную тетрадку за две копейки, разрезанную горизонтально пополам, чтобы помешалась в обширный нагрудный карман. Наконец комбат поднял на него глаза:
— У тебя три раза за последние две недели встречается, что Кобаладзе плохо выбрит. И каждый раз ты делаешь ему просто замечание. А тебе не кажется, сержант, что пора и власть применить, чтобы солдату впредь неповадно было повторять нарушение?
— Товарищ майор, у него такая щетина, что лезвие "Нева" не берёт. Я лично проверял. Эти лезвия, они же для технических целей, а старшина говорит, что в гарнизоне других нет. К тому же воды два раза не было. Он скребёт, скребёт на сухую, изрезался весь, и раздражение по лицу пошло. Поэтому делаю замечания, он правда старается…
