Единственный рядовой среди командиров отделений — Коля Мамалыга при этом весьма неплохо справлялся со своими служебными обязанностями. Парень он был весёлый, сам не гнушался никаким трудом и всегда работал вместе с подчинёнными, делая всё быстрее и лучше остальных. В его случае это не выглядело уступкой и тем более прогибом перед личным составом. Просто его кипучая энергия и золотые руки требовали постоянного действия, и ему было проще показать собственным примером, как нужно и должно всё исполнить. Его любили за весёлый нрав и простоту, а потому не перечили. И коль командир сам трудится не покладая рук, то и помочь ему в этом — не западло. Бреславский поначалу отчитывал Колю за то, что он выполняет несвойственные командиру функции, а потом бросил это бесполезное занятие. Тем более что результат всегда всех устраивал. Было забавно наблюдать, как довольно высокий, худой и сутулящийся Коля, по-птичьи поворачивая голову к собеседнику, будто прислушиваясь, непременно усмехаясь и нетерпеливо перебирая руками, именно рассказывает, а не приказывает подчинённому, что нужно сделать. Потом, не дожидаясь реакции, бросается показывать, и уже подчинённый, испытывая неловкость, что он такой непонятливый или медлительный, пытается оттеснить командира и доказать, что он тоже кой на что сгодится. Всегда чуть прищуренные, в морщинках постоянной полуулыбки-полуусмешки, перебегающие с предмета на предмет и никогда не смотрящие прямо на собеседника Колины зелёные в крапинку глаза выглядели открыто и бесхитростно, а худая, с выраженным сколиозом фигура — тщедушно. Что не вполне соответствовало действительности, в чём однажды с удивлением убедился здоровенный казах Алтынбаев, как-то по пустяшному поводу спровоцировавший Мамалыгу на открытый конфликт. Колины длинные и худые, обычно нескладно висящие вдоль тела руки оказались столь же проворны в драке, как и в работе. Казах не успел глазом моргнуть, как получил сечку брови, фонарь под этот самый глаз и расквашенный нос, из которого обильно хлестала кровь, после чего потерял желание продолжать, хоть и стоял ещё на ногах. Так что Коля пользовался не только любовью, но и уважением. Однако авторитетом это было всё-таки не назвать.
Иначе складывалась командирская карьера двух младших сержантов, Парасюка и Копытова, неуловимо внутренне похожих друг на друга и корешащихся между собой. Эти двое, не сговариваясь, по жизни всегда выбирали путь наименьшего сопротивления. И командовали они также. Слегка полноватый, насколько это возможно в армии, с круглым веснушчатым лицом Парасюк выглядел весьма браво, стоя перед отделением и отдавая команды громким, поставленным голосом. В его манере держаться было что-то барское. Старательно подогнанная форма сидела ладно и представляла его плотным, подтянутым, широкоплечим сержантом. Но стоило снять гимнастёрку как на свет являлось рыхлое, белое тело, безволосое и веснушчатое. Похожим образом обстояло дело с его командирским стилем. Внушительно отдав приказания, особенно на виду у офицеров, Парасюк практически не пытался отслеживать их выполнение. Он как бы считал, что на этом его функция заканчивается. Не требуя от подчинённых исполнительности, он фактически перекладывал эту задачу на командира взвода лейтенанта Мануйлова. Мануйлов был двухгодичником, то есть окончил политех, где имелась военная кафедра и, соответственно, выпускники после полуторамесячных курсов получали лейтенантские погоны и обязанность отслужить два года. Понятно, что офицер из двухгодичника получался как суп из топора — ни навара, ни запаха. Сугубо гражданский человек Мануйлов не умел ни представиться, ни отрапортовать, не говоря ужо том, чтобы кем-то командовать. А учитывая, что и отделение Копытова находилось во втором мануйловском взводе, то получалось, что разгребать эти авгиевы конюшни приходилось Бреславскому лично. Именно Парасюку и Копытову предназначались угрозы комбата, что забудут, как жопой ёрзать. Определение было весьма точным. Оба действительно только тем и занимались, что ёрзали на пятой точке, перманентно ожидая пиздюлей за невыполненные задачи. Потому что солдат ни в жисть не выполнит даже самое простое и необременительное приказание, если не будет уверен, что его вздрючат за невыполнение. Более того, солдате удовольствием насрёт любому командиру, если тот, в свою очередь, не умеет выебать сильнее, чем удовольствие от возможности нагадить. Поразительно, как даже ответственные и хорошо организованные на гражданке молодые люди, попав в армию, становятся идейными противниками какого бы то ни было порядка, сея хаос и разрушение везде, куда в состоянии дотянуться. При одном "но" — если только не уверены в неизбежности наказания, от которого дым пойдёт не только из выхлопной трубы, но вообще из всех отверстий.
