– В самых общих чертах… – Комбат почти не сомневался, что полковнику прекрасно известно в пределах каких таких «самых общих понятий» происходило их с Риммой знакомство на берегу моря. Однако приличие следовало соблюсти.
– И теперь уже имеешь некоторое представление о жизни и происхождении этой женщины.
– Опять же в самых общих…
– Так вот, много на эту тему распространяться не буду. Скажу только, что меня многое связывает с ее отцом.
– Уже знаю.
– В таком случае знай и то, что знакомством с этой женщиной я как бы прошу у тебя прощения за другое знакомство, которое по странной случайности тоже было связано со мной. Ты знаешь, о ком идет речь.
Комбат понимал, что речь идет о баронессе Валерии, но понимал и то, что полковник предпочитает не называть ее имени.
– Несложно догадаться.
– Так вот, мое заочное участие в твоем знакомстве с доктором Верниковой следует воспринимать как самое дружеское: «Прошу прощения за баронессу. Не думал, что так все получится, что будет происходить именно так…»
– Ваше извинение по этому поводу, товарищ полковник, принимается с благодарностью.
Положив трубку, Гродов еще с минуту смотрел на нее, размышляя о странностях судьбы, которая когда-то свела его с Бекетовым.
Мог ли комбат предположить, что его знакомство с этим человеком продлится столь долго и получит такое развитие? На самом деле «извинение» полковника, в ходе которого он признался в заочном знакомстве его с доктором Верниковой, на реальные отношения к ней никакого влияния иметь уже не могло. Все, что он способен был знать о тайном союзе доктора с полковником, он узнал от самой Риммы. А вот в будущем… В будущем он мог постоянно ощущать моральную ответственность перед Бекетовым за чистоту и мудрость своих отношений с этой женщиной.
– Товарищ капитан, – послышался голос дежурного связиста по переговорному устройству, – на связи командир погранполка Всеволодов.
«Ну вот, – внутренне как-то содрогнулся Гродов, – сидя здесь, в подземном каземате, ты разволновался по поводу своего и доктора Верниковой будущего, по поводу предстоящей моральной ответственности перед Бекетовым, совершенно забыв при этом, что там, наверху, все еще полыхает война и до этого „будущего“ еще нужно дожить».
– Комбат, поддержи огнем! – без какого-либо вступления прокричал командир пограничников. – У меня в батальонах по половине состава осталось, а до трети тех, кто в строю, ранены. И если сейчас…
– Ситуация мне ясна, – жестко прервал его капитан. – Кого и где бить будем?
– Две роты румын при поддержке пяти танков – в первом эшелоне, и приблизительно столько же немцев – во втором. Причем по дамбе небольшими группами передвигаются кавалеристы, накапливаясь у восточного стыка с материком. Большими группами уже не идут, научены вашими пушкарями. Кавалеристы, очевидно, будут нацелены на прорыв, с кавалерийским рейдом по тылам.
Пока Всеволодов изощрялся в красноречии, Гродов успел подать по внутренней связи команду «Батарея – к бою!», причем касалась она и главного калибра, и «сорокапяток», и тогда уже обратился к полковнику погранвойск:
– Сейчас телефонист свяжет ваших наблюдателей с огневым взводом береговой батареи. Моя полевая батарея тоже будет подключена. И еще: у меня в резерве есть броневик, сейчас он выдвинется в сторону Григорьевки, на пространство между Николаевским шоссе и морем. Пусть вас не пугает, что на бортах его румынские эмблемы.
– Это вы о «Королевском кошмаре», капитан? Знаю, уже наслышаны.
– Через пять минут открываем огонь, корректировка за вами.
Как только все три батареи – береговая, полевая и минометная – открыли ураганный огонь по закреплявшейся на побережье группе вражеских войск, Гродов сел в броневик, экипаж которого уже был в полном сборе, взял на борт еще шестерых десантников из числа батарейной охраны и под огненным зонтом собственных орудий пошел на выручку пограничникам.
Очевидно, кое-какие уроки из предыдущих обстрелов румынские офицеры все же пытались извлекать. Как только начался артналет главного калибра, кавалерия тут же спешилась, а пехотинцы, вместо того чтобы, как обычно, убегать в сторону дамбы, начали рассредоточиваться вдоль кромки лимана и даже бросаться в сторону линии окопов, помня при этом, что в штыковые атаки пограничники поднимаются редко, предпочитая упорное сопротивление в окопах. К тому же близко к передовой моряки-артиллеристы класть мощные снаряды боятся, дабы не поражать осколками своих же.
