– Человек от животного отличается тем, что может анализировать окружающее, у него есть сознание. В отличие от зверя – зависть, корысть, интриганство. Инстинкты общие – страх, голод, борьба за место в прайде, инстинкт продолжения рода. Любовь – ведь у зверей её нет. Значит, это тоже различие между нами. Что-то другое в природе есть. Но они рациональны в объёме жизненно необходимом, в отличие от нас, их не захлёстывает пассионарность, страсть, поглощающая всего человека, доводящая до безумия. Просто потому, что у них нет ума, но есть природная хитрость, инстинкты. Привычки, гибельные наклонности людей. Тогда где же душа, то, что отличает человека от зверя? Куда прячется во время бессмысленного убийства разум, сознание? Он – хуже скота становится. Потому что отринул светлые качества, человеческие. И стал невиданным в животном мире существом. Нет, отродьем, отринул первородство. Стал рогатым, с хвостом, копытами, но на двух ногах, и – волосат непотребно. И шерсть чёрная, и мысли. Но ведь я же не встречал сам, лично – ничего подобного. Значит, это лишь поповские страшилки? Придумки церковных менеджеров, мерчендайзеров, креативщиков, продавцов индульгенций, клипмейкеров, ньюсмейкеров с большого оптового склада под названием «Церковь»? Или дьявол жёлтый? В масть золота? Белый, как наркотики. И так далее. А все заповеди – они какого цвета? В какой упаковке, масти, одеждах? Человеческий ли инстинкт – убить зверя? Убить, чтобы продолжалась жизнь? Или в себе самом приручить зверя, чтобы не мешал, не угрожал жизни, окружающим… Убить в себе зверя – значит, чтобы жила любовь, надо сначала убить? Или ослепнуть от любви, чтобы не увидеть, не почувствовать, не устыдиться заранее, не убояться потом исповедаться, и – убить?
Как ночь обостряет слух, мысли, чувства. Придаёт им важный настрой, значительность лаконичных эпитафий, а утром это всё кажется глупостью несусветной.
Он прислушивался к звукам за тонкой стенкой. Во сне ему казалось, что она очень хрупкая, от времени непрочная: подойди, ткни ногой, и будет дыра. И вот они уже на виду – откос, щебёнка, шпалы, рельсы. Стена, как вспоротое брюхо, и наружу вывалились кишки бивачного быта. И он – опустился до уровня травы, слышит её голоса, шелест, что-то пытаясь разобрать, но не всё, и в какой-то момент начинает казаться, что он тоже становится ломкой былинкой. И однажды – точно ею станет.
Когда? Скоро ли это произойдёт? И любой, даже самый долгий по человеческим меркам срок всё равно будет мал, до обидного короток, потому что всегда есть что-то начатое, но не завершённое, так устроена жизнь. Любопытство жизни. И только мысль, всплеск мысли останется с ним. Отойдёт, окружающие повздыхают горестно, и всё забудется.
Среди ночи пробежал маневровый тепловоз. Пошумел, выдохнул гулко механическими лёгкими, свистнул предупредительно, коротко, как суслик возле норки. Весело и бесстрашно. И опять всё стихло.
– Возле моей норки. Я – прикорнул на лавочке. Э-эх! Жизнь моя кочевая, перекатная!
Под утро ему показалось, что в домике очень прохладно. Он включил два калорифера. Один, в офисе, большой батареей, сильно вонял горячим маслом, над ним поднималось зыбкое марево. Другой подвешен был на стенку, в ногах. Он шумел тёплым ветерком, убаюкивал.
Помещение нагрелось быстро. Стало знойно. Сергей вспотел, обрывки каких-то кошмаров преследовали его. Он скользил по плёнке матраса, приклеивался к ней влажным телом, словно на дне бассейна, из которого вдруг исчезла вся вода, но спросонья не мог сообразить калориферы выключить.
Сильная жажда подняла его с постели. Он нырнул в холод кухоньки, выпил две чашки прохладного сока. Через жалюзи офиса сильным светом бил прожектор со стороны таможенного терминала. Ветер трепал упаковку на паллетах, словно кто-то молча махал руками, пытаясь привлечь к себе внимание, звал усиленно, молил о помощи. Тени причудливо плясали на фоне прикрытого окна, ломались на вертикальных полосках жалюзи.
В углу свернулась калачиком, тихо спала Пальма.
Он подмерзал в трусах и майке, смотрел на сполохи над таможенной зоной. Охранник у шлагбаума, бывший прапорщик Кузьмин, ветеран ЧОПа, плотный, красномордый, громкоголосый, утверждал, что под козловым краном закрыт большой могильник радиационных отходов из какого-то московского НИИ
Блики тороидального свечения мелькали на бледном лице московского неба. Он ощутил лёгкое головокружение, словно выпил игристого вина.
