– Идёт война эритроцитов с лейкоцитами. Изматывающая, как между Алой и Белой розами. Возможно, моя энергетика сместилась в сторону нуклидов, сдвинулась в направлении могильника? Как пылинки металла на листке под действием магнита снизу. Ведь доза радиации, принятая в организм, совсем не гарантирует иммунитета против новых порций. Но порог чувствительности можно отдалять, приучать себя постепенно, а нуклиды, как вечная заноза, будут сидеть во мне, моих костях сотни лет, да и то это будет только лишь период полураспада! Странно! Стоило мне подумать о них, возникло лёгкое волнение, даже показалось, что сбилось дыхание из-за того, что появилось давление где-то в глубине груди. Нечто похожее на аритмию. Невидимая энергия атома включила обороты некоего дополнительного моторчика, кровь лихорадочно, сбиваясь с привычного ритма, понеслась, сбивая дыхание. Чудно́! Почему из всего, что нас окружает, только редкие события остаются в памяти? Мысли всплывают сами, своенравные и неуправляемые, как собака чау-чау. Но почему-то ночью они кажутся оригинальными, даже возвышенными. Сию минуту и здесь. От них не отмахнуться, не спрятаться, скорее наоборот – хорошо, что они приходят, оживляют унылый пейзаж. Но утром так явственно понимаешь, что по большей части они пустые, как порожние вагоны на пробеге за тонкой стеночкой. Куда их отгонят? Чем загрузят? И почему опять я думаю именно об этом?
Он выключил калориферы и лёг. Долго не мог согреться. Дыхание стало ровным, и он незаметно уснул. Мягко и уютно угнездился в ложбинке непрочного сна.
Около пяти утра проснулся. Голова была ясной. Тихо. Он почувствовал, что выспался.
Виталий громко храпел, завершал руладу лёгким присвистом. Сергей поцокал языком. Никакого эффекта. Он поцокал громче. Виталий вскинулся испуганно:
– Ты чё цокаешь?
– Цокнулся от жары. Тебя наслушался и цокнулся совсем. – С улыбкой сказал, не обидно. – Знаешь, я вот поцокал для профилактики твоего храпа и подумал – в слове «жеребец» последняя, звонкая согласная звенит, как если бы два больших медных яйца у коня… помнишь памятник Петру – Фальконе. И вот они стукнулись друг о дружку, яйца медные, и загудели возбуждающим гулом в тишине, поплыл над рекой звук необычный, растворился. И город проснулся. Питер. Скоро он станет и твоим городом.
– Какие яйца? Такая чушь! – Виталий повернулся спиной, возмущённо накрылся одеялом.
Сергей немного полежал, подумал:
– Вот как здесь бывает по субботам. И разве книги, история мира, искусства, станут другими, если я занимаюсь этим? Я увижу, почувствую их по-другому? Но от этого они не переменятся, не станут хуже. Весь вопрос в том – готов ли я сам к их восприятию, отринув неудобства, погрузившись полностью в этот чудесный, сверкающий мир!
Виталий и Пальма быстро собрались и вышли на улицу. Зазвонил телефон. Сергей кинулся к нему.
На автомате попытались подбросить по факсу рекламный спам.
Он с досадой положил трубку и подумал:
– Надо сегодня поздравить жену с днём рождения. Она всегда рядом. Особенно остро это понимаешь, когда она далеко. Наверное, потому, что вся её жизнь – во имя дочери, меня и семьи. Вот так – рядом, привычно. Спокойно и надёжно. И не оттого, что поздно начинать сызнова, и надо набраться мудрости, терпения, житейской смекалки, чтобы смириться с этим и довольствоваться этим. Почему она так искренне старается, чтобы я стал лучше, успешней, опрятней, выглядел хорошо, не попадал впросак, следит за моим здоровьем. Ведь она прекрасно рисовала, но не стала профессиональной художницей, всё это осталось в прошлом.
Сейчас он пристально издалека посмотрел на жену каким-то новым взглядом.
– Эта немолодая женщина, что я толком знаю про неё? Вечно занят какими-то мыслями, проектами в замке из слоновой кости и она рядом – такая тихая, покладистая, улыбчивая, всё понимающая, а что-то даже и наперёд. Нет! Мне повезло! Я вытянул счастливый шар в семейном лототроне. Нужный номер.
Он так долго жил с ней, что казалось, будто и не было других женщин до неё, а те, которые появлялись, после короткого всплеска обычного любопытства переставали его интересовать, удалялись на большое расстояние, становились плохо различимыми. Он удивлялся – разве так возможно? Да. Они были, всякие, он уж и не вспомнил бы сейчас какие-то яркие индивидуальные приметы. Что-то такое, чем они особенно привлекали его тогда, был ли трепет, волнение при их появлении в его памяти. Однако все они повлияли на его выбор, дали возможность сразу, практически мгновенно почувствовать укол – вот она, единственная, замечательная, и сразу же стало ясно – жена!
