– А главное, это ведь еще не конец истории, – улыбнулся он, протягивая мне одежду. – Пойдем на солнце, нас ждет впереди прекрасная прогулка. И не забудь сгрызть эту свою рженку-пшенку… Не понятно, чем тебя кормить, – последние слова он уже пробормотал про себя и в этом момент напоминал заботливого муженька какой-нибудь пышечки-вампирши. Это было смешно, но… Наверное, в прошлой жизни я бы уже умирала от страха. В такие моменты я начинаю думать, что страх был не такой уж ненужной шестеренкой в нашем механизме.
Мы вышли, держась за руки, как в детстве, и пошли по направлению к реке. Весенний ветер трепал волосы, разнося по всей округе наш запах – человеческой самки и вампира… Я не могла его почувствовать, но многое бы отдала, чтобы узнать, какой он?! Я всегда думала, что эти существа бесполые – злу не нужен пол, разве нет?! Вокруг не раздавалось птичьего пения, не порхали бабочки и не жужжали пчелы, но все-таки мне казалось, что мир впервые стал похож на прежний. Безопасный, разумный, правильный. Такого не может быть, но происходит. Почему случилась эта весна? Что кроется в этом безумье? Неужели я недостаточно знаю о воспитании кровью и началась моя трансформация?! Может быть, со стороны я выгляжу как все те несчастные – в трансе, с невидящими глазами, я бреду по руинам и мне кажется, что я в раю? Чушь! Я не выпила ни капли крови – я не пила Севу, он не мог получить надо мной такую власть, не кусая меня – не напоив собой…
Мы все ближе подходили к тому месту, где Москва-река ломалась зигзагом, меняя направление. Я знала, что для Севы этот сплав будет мучительным, но он явно об этом не думал. Он шагал уверенным шагом, на лице его блуждала довольная улыбка, и в какой-то момент он громко продекламировал:
– Помнишь это стихотворение? Сколько нам было, когда я написал его тебе? Десять? Двенадцать?
– Я не помню, Сева. Помню только, как ты мне его читал при других детях, а я жутко стеснялась, – я невольно улыбнулась воспоминаниям, хотя меня начинало тревожить, что он так настойчиво возвращает меня в прошлое, усыпляет бдительность, играет в счастливых любовников. С другой стороны, если бы он хотел обратить меня, то у него было для этого миллион возможностей – он не хотел, совершенно точно не хотел обращать меня.
Когда мы подошли к реке, я спрыгнула в воду и пошла вдоль берега, в поисках спрятанного в кустах плота. Сева лишь поморщился, когда на него попало несколько брызг, отошел от воды на безопасное расстояние и спокойно уселся, обхватив колени руками. Я нашла плот метрах в двадцати от места, где он сидел, и вернулась. Как следует припарковав его к берегу, взмахом руки пригласила переместиться на него своего ручного вампира.
– Обещай мне, любимая, что в дни ссор и тягостной разлуки, в дни, когда ты будешь проклинать меня, ненавидеть, не верить в мою добродетель, ты вспомнишь эту минуту! Вспомнишь, как я, презрев свою природу, взобрался в эту ветхую лодку – и с тем лишь, родная, чтобы оберегать тебя после.
Дурачась, но при этом довольно изящно для своей комплекции балансируя, Сева забрался на борт. Я не заметила, чтобы от близости воды у него выступила испарина или он боялся брызг, словно они его обжигали, однако, обняв его за плечи, почувствовала легкий озноб. Пока мы плыли, он молчал, стиснув зубы, но стоило нам только спрыгнуть на берег, бодро зашагал вперед, мурлыкая под нос какой-то легкомысленный мотивчик.
– Почему вы не любите воду? – спросила я, пользуясь его благодушным настроением.
– Ах не знаю, это что-то физиологическое, – он брезгливо передернул плечами и поморщился. – Тебя же не удивляет, что кошки не любят воду? Может быть, вода символ жизни и чистоты. Почему нам должно нравиться то, что напоминает о нашем несовершенстве?!
– Сева, ты самый закомплексованный вампир из всех, кого мне приходилось встречать.
Мой спутник разразился смехом – счастливым, звонким, человеческим. День был в разгаре, нам оставалось пройти четверть пути.