Мы со Стивом Моралесом прибыли из Нью-Йорка самолетом. Школа была необычной - непохожей на те, что мне довелось знавать прежде. Внутренний распорядок ее отличался строгостью, расписание дня соблюдалось неукоснительно. Все в ней было регламентировано. Занятия проводились со вторника по субботу включительно. Учащиеся в большинстве своем жили в школьном городке в общежитиях барачного типа.
Несколько месяцев ушло у меня на привыкание к царившему в Институте укладу. Всю жизнь я сам распоряжался своим временем - здесь же все делалось по звонку, начиная с подъема в 6 часов утра и кончая отбоем в 9.30 вчера, когда в общежитии гасились огни. Свободного времени практически не оставалось: ежедневно мы обязаны были два часа молиться, помимо тех шести, что проводили в школе. Самым большим испытанием для меня оказалась невозможность общаться с девушками. Это было строго запрещено, и нам с ними удавалось лишь перекинуться парой слов до и после занятий и во время регулярных дежурств на кухне.
Однако это была сознательная ориентация школы: учить дисциплине и послушанию. И хотя приходилось нелегко, именно такое обучение было необходимо мне. Какой-либо менее жесткий уклад оставлял бы излишек свободы.
Питание в школе было сытным, но далеко не аппетитным. Обычный завтрак состоял из горячей кукурузной каши и тоста; раз в неделю к этому добавлялось яйцо. Такая диета, однако, входила в систему нашей подготовки: большинству учащихся школы предстояло стать служителями испанских церквей, расположенных в самых бедных районах страны, и вести очень скромное существование.
Учителя отнеслись ко мне с большой терпимостью. Я не знал, как себя вести, и остро ощущал шаткость своего положения, которую пытался восполнить показной понятливостью и бойкостью.
Помню, однажды утром, на третий месяц моего пребывания в школе, мы, стоя, повторяли вслед за преподавателем слова длинной вводной молитвы. Я не сводил глаз с миловидной, черноволосой (очень набожной) мексиканской девушки. Она уже несколько недель занимала парту прямо передо мной, однако привлечь ее внимание мне не удавалось. Посреди молитвы я осторожно убрал ее стул, решив, что теперь-то она точно меня заметит. После финального «аминь» все сели - и тут она действительно обратила на меня внимание. Не поднимаясь с пола, девушка развернулась в мою сторону и вперила в меня взор, полыхающий гневом. Меня же переполнял смех, и я протянул руку, чтобы помочь ей подняться. Однако она, едва скользнув взглядом по моей руке, вскочила сама. За все это время она не произнесла ни слова, и мне почему-то стало совсем не смешно. Вдобавок, ставя стул на место, юная мексиканка намеренно саданула им меня по голени. Подобной боли я давно не чувствовал. Кровь отлила у меня от лица, и мне казалось, я вот-вот потеряю сознание. Весь класс зашелся смехом. В конце концов я овладел собой и посмотрел на нее. Она ответила мне взглядом, который способен был прожечь дыру в броне танка. Я попытался улыбнуться, подавляя позывы к тошноте. Девушка отвернулась и застыла неподвижно, лицом к преподавателю.
Тот произнес:
- Теперь, покончив с утренней молитвой, давайте перейдем к нашим занятиям. Первым сегодня нам будет декламировать мистер Круз...
Я обратил к нему пустой, непонимающий взгляд.
- Мистер Круз, - вновь заговорил преподаватель. - Вы ведь выучили заданное?
Я попытался произнести что-то членораздельное, но ногу пронзала такая боль, что мне не удавалось вымолвить ни слова.
- Мистер Круз, вам известно, какое наказание полагается за невыученный урок? Я знаю, у вас большие сложности с языком и вы еще недостаточно дисциплинировали свой ум, чтобы мыслить в академических категориях. Мы все стараемся проявлять по отношению к вам максимум терпения, однако, если вы не предпримите со своей стороны встречных усилий, мне придется поставить вам «ноль» и отчислить с моего курса. Еще раз спрашиваю вас: вы подготовились к занятию?
Я кивнул и встал из-за парты. В голове у меня было совершенно пусто. Я проковылял к доске и повернулся лицом к классу. Взгляд мой упал на симпатичную темноглазую девушку за первой партой. Та нежно улыбнулась мне и открыла свою тетрадь так, чтобы мне виден был заданный материал, переписанный ее аккуратным почерком.
- Извините, - сказал я учителю и, выскочив из класса, бегом бросился в общежитие.
Я чувствовал себя круглым идиотом. Мне хотелось отколоть какой-нибудь фокус, чтобы повеселить народ и вызвать восхищение. В банде мне это удавалось, но здешние мои товарищи были иными. Они терпели меня из жалости. Я был для них неудачником. Отверженным.
Сидя на кровати, я принялся писать Дэвиду Уилкерсону длинное письмо о том, как здесь тяжело и что я ошибся, приехав сюда. Мне было жаль, что я его подвел, но, оставшись в школе, я могу оказать ему еще худшую услугу. В заключение я просил его выслать мне билет. Оформив письмо как заказное, я отправил его на адрес Дэвида в Пенсильванию.
Через неделю пришел ответ. Я с нетерпением вскрыл конверт и обнаружил внутри следующее короткое послание:
«Дорогой Никки!
