Бегство из сумерек полностью

Мыслитель неохотно покинул рынок и на соседней площади наткнулся на уютную таверну, рядом с которой, прямо на улице, были выставлены столы и стулья. Небольшой фонтан украшал центр площади. Мыслитель устроился за столиком и подозвал девушку.

— Пива? — переспросила она, сложив перед собой пухлые ручки. — У нас его совсем мало, к тому же и дорогое. Дешевле перебродивший персиковый сок.

— Что ж, несите сок, — любезно согласился Мыслитель и, повернувшись, стал следить за кудрявыми струйками воды в фонтане. Нет, она совсем не пахла морской солью!

Из полумрака таверны вышел мужчина с пивной кружкой в руке и остановился рядом с Мыслителем, дружелюбно поглядывая на него сверху вниз.

— Откуда ты, странник? — спросил он, видимо услышав его необычный акцент. Мыслитель ответил. Барбартянин страшно удивился и подсел на соседний стул.

— За эту неделю ты здесь уже второй чужеземец. Первый был с Луны. Знаешь, эти… лунные, они здорово изменились. Прямо невероятные красавцы — высокие и стройные, как пальмы. А одежда — вся из металла! Он сказал, что много недель бороздил Космос, пока добрался до нас…

Упоминание слова неделя заставило Мыслителя пристально посмотреть на барбартянина.

— Извини, — сказал странник, — я чужеземец, и мне непонятны некоторые слова. Что в точности означает это — неделя?

— Как что? Неделя — это семь дней… а что же еще?

Мыслитель виновато улыбнулся:

— Ну вот, видишь. Опять. Что такое — дней?

Барбартянин — слегка сутулый, средних лет мужчина, одетый в желтый комбинезон, — ухмыльнулся и почесал затылок. Он поставил кружку и махнул рукой:

— Пойдем сo мной! Постараюсь объяснить и наилучшем виде.

— Премного благодарен, — отозвался Мыслитель. Он допил вино и позвал девушку, которую попросил приготовить ему постель и присмотреть за тюленем, поскольку решил остаться здесь на следующее темное время.

Барбартянин, назвавшийся Мокофом, повел Мыслителя вереницей квадратных, треугольных и круглых площадей, пока они не очутились на большой центральной площади, где обитала махина из полированной бронзы.

— Этот агрегат дает жизнь городу! — провозгласил Мокоф.

— А также регулирует нашу жизнь. — Он указал на диск, который Мыслитель заметил раньше. — Знаешь ли ты, друг мой, что это такое?

— Боюсь, что нет. Не мог бы ты объяснить?

— Это — часы. Они отмеряют часы суток. — Он заметил недоумение на лице Мыслителя и пояснил: — Они измеряют, так сказать, время.

— А! Понимаю. Странное, однако, устройство… Нельзя же этим маленьким круглым диском намерить много времени. Как оно этот поток отмечает?

— Мы называем светлое время — днем, а темное — ночью. Мы делим каждый из этих двух периодов на двенадцать часов…

— Значит, светлый и темный периоды — одинаковы? Я думал, что…

— Нет, мы принимаем их равными для удобства, они ведь меняются. Эти двенадцать делений называются часами. Когда стрелки достигают двенадцати, они начинают новый отсчет…

— Фантастика! — Мыслитель был поражен. — Ты хочешь сказать, что вы снова и снова проживаете один и тот же промежуток времени? Блестящая идея! Великолепно! Я даже не думал, что такое возможно.

— Это не совсем так, — прервал его Мокоф. — Часы делятся на шестьдесят частей, которые называются минутами. Минуты тоже делятся на шестьдесят частей, называемых секундами. Секунды…

— Стой, стой! Я совершенно сбит с толку! Как же вы управляете потоком времени, если можете вот так, по своему желанию, манипулировать им? Ты должен все рассказать мне! В Ланжис-Лио Хропарх ужаснется, когда узнает о ваших открытиях!

— Но ты не так меня понял, приятель. Мы не управляем временем. Если уж на то пошло, то это оно управляет нами. Мы его просто измеряем.

— Не управляете… но тогда почему… — Мыслитель не мог отыскать логику в словах барбартянина. — Говоришь, вы заново проживаете определенный период времени, который поделен на двенадцать частей. И тут же утверждаешь, что повторяете меньший период, потом еще меньший… Если бы это происходило именно так, очевидно, что снова и снова повторялись бы одни и те же действия — но я же вижу, что этого нет! С другой стороны, если бы вы пользовались одним и тем же промежутком времени, не будучи в его власти, то солнце перестало бы двигаться по небу — а оно движется! Допустим, что от влияния времени можно освободиться. Тогда почему же я не чувствую этого, если этот прибор, — он ткнул пальцем в часы, — воздействует на весь город? Может быть, это врожденная способность местных жителей, тогда зачем нам, в Ланжис-Лио, тратить столько сил и энергии на исследование потока времени, раз вы уже так глубоко им овладели?

Мокоф расплылся в широкой улыбке и покачал головой:

— Я же говорил — мы не в состоянии управлять им. Этот прибор только показывает, какое сейчас время.

— Но это — бессмыслица, — возразил Мыслитель, вознамерившийся рассуждать здраво до конца. — Время всегда настоящее, поэтому то, что ты говоришь — нелепо.

Мокоф с беспокойством заглянул ему в лицо:

— Ты нездоров?