С периной пришлось мне встретиться много десятилетий спустя, в тетипаниной старости. Физически она была еще крепка, но что-то в сознании сдвинулось, и любимым занятием стало просить подаяние. Я всего однажды наткнулась на нее, и с тех пор избегаю этого места, у «Макдоналдса» на Пушкинской площади. Она ходила туда не потому, что денег не хватало: и сбережения были, и пенсия, и родители мои подбрасывали, а так – для развлечения. И эти вот деньги она складывала в полиэтиленовые мешочки, намертво затягивая каждодневную добычу тугим узлом, и прятала под перину. Собственно говоря, это уже была не перина и даже не матрас – грязный полосатый мешок, в котором перекатывались свалявшиеся комья некогда дивного невесомого пуха.
А бабушка моя была в трезвом уме и твердой памяти до последнего дня. Я поняла, что она собирается в последнее путешествие, когда однажды бабушка назвала меня
Тетя Паня окончила свои дни в клинике Ганнушкина. У нее странным образом смягчились черты лица, и она глядела на мир, казалось, не различая отдельных предметов, а вбирая картинку целиком.
Но иногда взгляд у нее становился не просто осмысленным, а будто она на время обретала иное, сверхчеловеческое зрение. Так смотрят только люди, готовящиеся к перелету в неведомые края, где – как знать – обитают и гуси-лебеди…
Самые ранние воспоминания. Их два. Помню раскрытое окно и на нем ажурную белую занавеску (теперь, думаю, тюлевую). Она волнами ходит туда-сюда, то надуваясь парусом, то опадая. Главное – ощущение опасности, что она улетит (сейчас понимаю – на улицу). А за окном звуки, причем не обычный фоновый шум, а чуть дребезжащий звон. Отчетливо вижу дырочки на занавеске, которым постоянное движение не дает сложиться в узор. Это, несомненно, квартира родителей моей мамы – под окнами ходил трамвай. Помню стол, на котором разложены карты ромбовидным рисунком вверх (до сих пор не понимаю, почему оборотная сторона карт называется рубашкой), ясно отпечаталось, что переплеты косых клеточек были сине-красными. Чьи-то руки перебирают карты и ставят две «домиком», а под ними – флакончик с красной крышечкой. Это наверняка играла со мной моя бабушка, мама отца, которая очень любила пасьянсы. Больше я ничего о ней не помню, она умерла, когда мне не было и трех лет.
Завидую людям с ранней памятью. Думаю: если эти ничтожные мгновения, застрявшие в моем сознании, так важны для меня, как же богаты те, у кого младенчество навсегда осталось частью жизни, а не рассказами старших.
Никакие фотографии и любительские фильмы, конечно же, не могут заменить внутренней памяти, а способны лишь пробудить ее. Хотя куда чаще толчок дают не прямые напоминания, а самые неожиданные и парадоксальные ассоциации.