В ранней юности послали меня в Кисловодск лечить таинственные боли в суставах, которые потом столь же таинственным образом прекратились. Случилось так, что по сей день этот опыт для меня уникален – никогда больше не доводилось мне провести целый срок в санатории. Среди множества назначенных процедур, включавших на равных правах и прогулки по горам с их целебным воздухом, и разнообразные массажи и ванны, была новинка – аутогенная тренировка. Тогда это было что-то странное и мистическое, волнующе связанное с запрещенным Фрейдом, которым, конечно же, страстно увлекались многие мои друзья, передавая из рук в руки потрепанные дореволюционные издания или же едва читаемую пятую машинописную копию на папиросной бумаге. Я не могла причислить себя к адептам его теории, а все, связанное с толкованием сновидений, казалось мне откровенной подтасовкой. Но, тем не менее, любая щелочка в запретное была ценна, и я отправилась в довольно большой зал, уставленный казенными высокими топчанами, душно пахнущими новым дерматином. Все окна были намертво занавешены плотными шторами. При входе каждому выдавались подушка и колючее казарменное одеяло. Пациентам было предложено лечь на спину, и началось теперь уже такое известное: «Ваша правая рука теплая и тяжелая, ваша левая рука и т. п.» Музыка тихонько играет, такая мелодичная… «Представьте себе, – говорит неестественно сладким, тягучим голосом врач с явственным украинским акцентом, который меня отчаянно раздражает и рушит все надежды подчиниться ему, хотя кто-то слева уже сладко посапывает, – представьте себе что-нибудь очень приятное, вызовите какое-нибудь такое воспоминание, которое бы умиротворяюще на вас подействовало, вспомните любимый пейзаж, вот как у Пушкина «Травка зеленеет, солнышко блестит…». Я ничего вообразить и без того не могла, а тут еще такое. Опять все вешают на Пушкина! Это же Плещеев, да к тому же рассмешившее меня когда-то указание, что нехитрый стишок про ласточку не оригинален, а публикуется в разделе переводов и означен как перевод Плещеева из неизвестного поэта с польского (под вопросом!). Так или иначе, я ничего не смогла воскресить в памяти и очень мучилась. И потом много раз, видя что-нибудь красивое, думала: «Это надо запомнить, чтобы было что в нужный момент себе представить».
С определенного (для каждого своего) возраста начинаешь фиксировать внимание на каких-то моментах, копить их и иногда даже пересчитывать, как Скупой рыцарь заветные монеты. Как деньги «под старость» или «на черный день». Постепенно это занятие становится частью жизни, отвоевывая новые и новые пространства. Банальное «чтобы было, что вспомнить», своего рода «запас на будущее» – наверное, естественный страх перед старостью с ее сужающейся палитрой впечатлений.
Быть может, медицина и знает ответ, но мне всегда кажется мистикой, что старики отлично помнят бывшее с ними много-много лет назад, но напрочь забывают произошедшее вчера либо только-только. Можно грешить на защитные механизмы, сохраняющие случившееся с человеком, бывшим в расцвете сил, но отчего же тогда не пропадают бесследно, а часто даже становятся навязчивыми неприятные воспоминания?
Когда депрессия цепко хватает за горло и не нашептывает, а прямо-таки вопит, что никогда уже не будет ничего хорошего, да и было ли оно вообще, пресловутая сила воли противостоять ей неспособна. Одни лишь воспоминания могут вернуть утраченное равновесие и надежду. Многое повторяется, многое поправимо, многое зависит от тебя самого.
…Я терпеть не могу зиму, всегда мерзну и каждый год переживаю страх, что снег никогда не растает, а деревья не покроются листьями. Несколько лет назад я «запомнила» дивный вид на высокий берег Волги, куда за березовую рощу падает каждый вечер огненный шар солнца. Я теперь всегда могу закрыть глаза и представить, как «травка зеленеет»…
У нас дома петь как-то не было принято. Наверное, именно поэтому те две песни, которые время от времени даже не пела – напевала мама, так врезались мне в память. Первая – «Случайный вальс». Долгие годы ничего более пронзительного, чем двое, молча танцующие вальс в пустом зале, я себе не могла вообразить. А просьба «скажите хоть слово», где мольба, подчеркнутая скупым, но таким выразительным «хоть», дополнена трогательным «сам не знаю о чем», неизменно выжимала из меня слезы. Ни с какой войной у меня эта песня не связывалась, просто двое, сведенных судьбой в маленьком городке. Но это еще была не главная песня. А главная, кто-то говорил, что это чуть ли не народная мексиканская, то ли испанская песня, – вот она: