Автор комментария к «Законам брегонов» поясняет «благородство» семи властительных деревьев в следующих глоссах:
Победа Гвидионова ясеня над Брановой ольхой в битве деревьев, между прочим, показана и здесь: ясень, первоначально не входивший в число деревьев священной рощи, теперь оказывается единственным деревом, упомянутым в связи с королевской властью, тогда как статус ольхи понижен до крестьянского дерева. Сугубо утилитарное суждение о благородстве, которое демонстрирует комментатор, свидетельствует о кардинальных изменениях в религиозном сознании, ведь если соотносительную ценность деревьев можно выразить суммой штрафа, уплачиваемого за их незаконную порубку, то роща лишается своего священного статуса, а поэзия переживает упадок. Впрочем, пока «Законы брегонов» не утратили силу, ученику оллама полагалось запомнить наизусть древнее учение о деревьях в форме вопросов и ответов. В частности, вариант его дает «Введение в науки» в издании Колдера[241], содержащее еще одну классификацию деревьев:
Перед нами деревья из алфавита Бет-Луш-Нион, приводимого О’Флаерти и не приютившего неуместные земляничное дерево, вяз, калину и прочих. Непоименованные «кустарниковые деревья», очевидно, включают бузину, тростник или калину, ракитник и жимолость. Что касается распределения «благородных» и «неблагородных» деревьев, то доводы автора нелепы, и непонятно, почему он не включает в число властительных деревьев яблоню и остролист. Вообще же данное расположение деревьев, возможно, связано с тем, что в его основе – не огамический алфавит из двадцати букв или его расширенный вариант из двадцати пяти, а греческий алфавит из двадцати четырех букв.
Тайное учение о деревьях весьма и весьма сложно, а ирландские олламы не стремились открывать его непосвященным.
В первой части своих размышлений я предположил, что повторяющиеся бытийные конструкции с зачином «Я есмь» («Я…») или «Я был», которыми изобилует древневаллийская и древнеирландская поэзия, – варианты одной и той же «календарной темы». К их числу можно отнести, например, «Песнь Амергина» (или Аморгена), по легенде пропетую верховным бардом завоевателей-милезиев, когда он впервые ступил на землю Ирландии, в 2736 г. от Сотворения мира (в 1268 г. до Р. Х.). К сожалению, единственная дошедшая до нас ее версия представляет собой перевод на разговорный ирландский с древнегэльского. Р. А. С. Макалистер провозглашает «Песнь Амергина» «пантеистической концепцией мироздания, где божественное начало вездесуще и всесильно», и предполагает, что «Песнь Амергина» – литургический гимн, столь же хорошо известный в свое время, сколь и начальные суры Корана или апостольский Символ веры. Он замечает: «Не об этом ли гимне или о содержании этого гимна в чьем-то пересказе думал Цезарь, когда писал: „Учение друидов трактует звезды и их движения по орбитам, Вселенную, географию, натурфилософию и природу богов“». Макалистер добавляет, что та же поэма «в искаженной форме» вложена в уста ребенка-барда Талиесина, повествующего о своих многочисленных воплощениях в предыдущих существованиях. Как указывал сэр Джон Рис в своей Хиббертовской лекции[242], многие конструкции с зачином «Я был», повторяющиеся в поэме Гвиона, призваны передать не «реальную метаморфозу, а всего лишь сходство и только вызывают впечатление метаморфозы, поскольку сказуемое в них выражается примитивно, без использования сравнительного союза».
«Песнь Амергина» открывается тринадцатью утверждениями, которые сопровождают средневековые глоссы. За этими тринадцатью утверждениями следуют шесть вопросов, также снабженных глоссами. За ними в версии Джона Макнилла следует «посылка», в которой друид советует людям моря призвать поэта из священного холма, дабы тот даровал им поэму. А сам он даст поэту необходимый материал, и вместе они сочинят заклинание.
Призовите, призовите же поэта, люди моря, дабы сочинил он для вас заклинание.
