Нетрудно установить, почему именно кошка, свинья и волчица были посвящены богине Луны. Волки воют на луну, кормятся падалью, глаза их светятся в темноте, они любят поросшие лесом горы. И у кошек глаза светятся в темноте, они кормятся мышами (символом моровых поветрий), не таясь совокупляются и неслышно передвигаются, они очень плодовиты, но иногда поедают собственное потомство, и окрас их может быть разным, как цвет луны: белым, рыжим, черным. Свиньи также бывают белыми, рыжими и черными, они кормятся падалью, они плодовиты, но иногда поедают собственное потомство, а их клыки имеют форму полумесяца.
Более всего в моих изысканиях меня интересуют постоянно обнаруживающие себя различия между поэтическим и прозаическим образом мыслей. Прозаический образ мыслей был изобретен греками классической эпохи, чтобы уберечь разум от натиска мифографических фантазий. Сегодня он остался единственным законным способом передачи полезных знаний. А в Англии, как и в большинстве других стран, одержимых соображениями мелкого расчета, ныне восторжествовала точка зрения, согласно которой единственные признаки поэзии, отличающие ее от прозы, – это «музыкальность» и старомодный стиль; кроме того, любое стихотворение якобы имеет, или должно иметь, точный однозначный эквивалент в прозе. Вследствие этого, если образованный человек сознательно, невзирая на все препоны общества, не воспитывает в себе поэтическое чувство, то утрачивает способность воспринимать поэзию, подобно тому как аравийские бедуины утратили способность воспринимать живопись. (Т. Э. Лоуренс однажды показал карандашный портрет некоего арабского шейха воинам его собственного племени. Они передавали портрет из рук в руки, однако никак не могли взять в толк, что же перед ними, а ближе всех к истине оказался тот, кто принял ступню шейха за рог буйвола.) Неспособность же мыслить поэтически, то есть претворять язык в оригинальные образы и ритмы и заново сочетать эти образы и эти ритмы одновременно на нескольких уровнях мышления, создавая новые, сложные смыслы, порождает неумение мыслить ясной, прозрачной прозой. Прозаическое мышление всегда одноуровневое и не требует никаких многозначных сочетаний смыслов. Однако слова и в прозе обязаны точно передавать таящиеся в них образы, чтобы текст обрел хоть какую-то живую плоть. Эта очевидная необходимость забыта, а то, что в наши дни принимают за незамысловатую прозу, есть лишь механическое нанизывание шаблонных словосочетаний, без всякого внимания к их образной составляющей. Подобный механический стиль, некогда зародившийся в канцеляриях и конторах, ныне проник в университеты, а наиболее ужасающие его примеры, ни дать ни взять словесные зомби, пятнают труды известных ученых и духовных лиц.
Мифографические утверждения, представляющиеся вполне разумными немногим поэтам, которые до сих пор сохранили способность мыслить и выражаться посредством емкой и краткой, но по-своему загадочной «поэтической стенографии», покажутся бессмысленными или по-детски наивными почти всем литературоведам. Я имею в виду утверждения вроде: «Меркурий изобрел алфавит, глядя на летящий клин журавлей» или «Мену ап Тэйргваедд взял три рябиновые ветви, растущие из уст Инигана Гаура, и обрел мудрость и ученость, начертанные на них». Лучшее из того, что до сих пор сделали ученые для стихов Гвиона, – это отметили их «чар высоких постоянство»[262]. Литературоведы и историки никогда не сомневались в том, что сам Гвион, его собратья по цеху и его аудитория были людьми либо с неразвитым, либо с не привыкшим ни к каким усилиям интеллектом.
