Эти строки послужат примером того, сколь странными путями движется поэтическая мысль. Они пришли ко мне ниоткуда и напоминали начало рифмованной строфы в эпиграмматическом стиле валлийских энглинов, а значит, требовали для завершения еще двух. Их очевидный смысл – в том, что монахини, безмолвные и целомудренные, молча творя молитву и перебирая четки, обходят круглый бассейн; рыба столь же безмолвно описывает круги в бассейне. Рыба, как и монахини, являет собою символ бесстрастия и холодности, и мать-настоятельница позволила держать ее в монастыре вместо домашнего питомца, потому что она едва ли способна пробудить чувственность девиц, вверенных ее духовному попечению[410].
Точное наблюдение, но пока еще не стихотворение; истина, но не полная. Чтобы изречь всю истину, мне пришлось, во-первых, задуматься о феномене монахинь, добровольно отказывающихся от наслаждений плотской любви и материнства и превращающихся в целомудренных, подобно весталкам, невест Христовых, а затем и о феномене священной рыбы всевозможных видов и размеров, от гигантской рыбы, проглотившей Иону, до маленьких пестрых рыбок в колодцах желаний, до сих пор дарующих возлюбленных или детей крестьянкам отдаленных приходов. Да, не забыть еще о «могущественной и незапятнанной Рыбе из источника, пойманной целомудренной девственницей» в эпитафии епископа фригийского Пентаполя[411] Авириция, жившего в конце II в. Лишь задав себе несколько десятков дразнящих и манящих вопросов и найдя на них ответы, я обрел четвертую и пятую строку и завершил стихотворение простым средоточием сложных смыслов.
Для начала я обратил внимание на одну странность: титул верховного понтифика, который епископ Римский, преемник святого Петра Рыбаря, стал носить спустя два века после того, как христианство сделалось государственной религией, был заимствован у язычества. Ведь верховный понтифик в республиканскую и раннюю имперскую эпоху нес личную ответственность перед Капитолийской триадой (Юпитером, Юноной и Минервой) за целомудренное поведение весталок, подобно тому как его преемник ныне отвечает перед христианской Троицей за целомудрие католических монахинь. Тогда я погрузился в транс, приказав своему сознанию аналептически восстановить утраченное прошлое. Я обнаружил, что подслушиваю беседу на латыни, ее участники для объяснения вещей особо сложных время от времени переходили на греческий, а я прекрасно понимал и его. Постепенно я стал различать голоса: они принадлежали Теофилу, хорошо известному греко-сирийскому историку, и Люцию Сергию Павлу, наместнику римской провинции Кипр во времена императора Клавдия.
Павел довольно напыщенно говорил:
– Мой ученый друг, нельзя же, в самом деле, перевозить столь сложную систему праздников из страны в страну на торговых кораблях вместе с тюками тканей, предназначающихся для натурального обмена. Ее, пожалуй, еще могли навязать завоеватели, но если бы существовала когда-либо Европейская империя, включающая в себя все те отдаленные земли, которые ты упоминал…
– Я забыл прибавить к ним Португалию, – вставил Теофил.
– …мы бы, без сомнения, о ней слышали. Однако походы вели Александра только на Восток; он не осмелился бросить вызов могуществу республиканского Рима.
– Вот что я разумел, – откликнулся Теофил. – Я допускаю, что в древние времена племена, обитавшие на южном побережье Черного моря, постоянно куда-то переселялись и что процесс этот завершился лишь столетие или два тому назад. Климат там недурен, люди сильны и умеют объединяться, однако прибрежная полоса узкая. Каждое столетие земля эта, я полагаю, оказывалась перенаселенной и то или иное племя отправлялось искать счастья и освобождало место остальным. Не могу исключить также, что они вынуждены были покидать родные места из-за натиска кочевых орд с Востока, с равнин Азии, из-за Александровых ворот[412], что в горах Кавказа. Некоторые из этих причерноморских племен двинулись на юг через Малую Азию и, пройдя Сирию, отважились проникнуть в Египет (здесь мы можем положиться на знания Геродота). Но были и те, кто направился на запад, переплыл Босфор, пересек Фракию и пришел в Грецию, Италию, Галлию и даже, как я уже говорил, Испанию и Португалию. Кое-кто пробился на юго-восток, в Халдею, через горы Тавра, другие двинулись на север, вдоль западного побережья Черного моря, а потом по Дунаю дошли до Истрии и так и продолжали путь по Европе, пока не достигли северо-западной оконечности Галлии. Оттуда некоторые, по преданию, переправились в Британию, а из Британии – в Ирландию. Эту систему праздников они и распространили повсюду.
– Весьма смелая теория, – заметил Павел, – но не могу припомнить ни одного предания или неписаного закона, который сохранил об этом память.
Теофил улыбнулся:
– Ты истинный римлянин, о достойный наместник: «Нет истины, не освященной преданием». Что ж, тогда скажи мне, из какой страны явился ваш герой Эней?
– Он правил Дарданией на Босфоре, а потом переселился в Трою.
