Римляне, завоевав Грецию, принесли Аполлона с собой в Италию. Они были воинственным народом, стыдились собственной грубой и примитивной поэзии, но некоторые из них серьезно занялись греческими стихами, повышая уровень своего образования и совершенствуясь в искусстве политической риторики, необходимом для сплочения завоеванных земель под властью Рима. Они обучались у греческих софистов и так узнали, что высокая поэзия обладает куда более музыкальной и философичной риторикой, нежели доступно прозе, и что умение слагать «легкие стихи на случай» – достоинство образованного, утонченного патриция. Истинные поэты согласятся, что поэзия – это духовное просветление, которое поэт открывает равным, а не хитроумное средство добиться расположения толпы или развлечь полупьяных гостей на званом обеде, и тотчас вспомнят о Катулле как об одном из немногих, кому удалось выйти за пределы греко-римской поэтической традиции. Причина, возможно, в том, что по рождению он был кельт; в любом случае он обладал бесстрашием, оригинальностью и душевной чуткостью, в принципе совершенно несвойственной римским поэтам. Он был единственным, кто испытывал искреннюю страсть к женщинам, прочие довольствовались воспеванием верности в дружбе или игривого мужеложства. Его современника Вергилия следует читать отнюдь не ради поэтических качеств: их у него просто нет, он не призывает музу. Филологи-классики восхищаются его музыкальными и риторическими ухищрениями, благозвучными перифразами, плавными периодами, однако «Энеида» задумана ослеплять и ошеломлять, а истинные поэты полагают, что следовать примеру Вергилия означает изменить своему предназначению. Они более почитают Катулла, ибо он никогда не призывает их, потомков, рукоплескать проявлениям его бессмертного гения; скорее он видит в них современников и обращается к ним с вопросом: «Вы со мной согласны?» Они могут ощущать некое расположение к изящному стихотворцу Горацию и ценить его намерение избегать слишком сильных чувств и естественного для римлянина тяготения к вульгарности. Однако при всем его остроумии, учтивости и искусном сложении виршей поэтического в нем они увидят не больше, чем, скажем, в Калверли или в Остине Добсоне[465].
Обобщим все, что мы знаем о греческих музах.
Триединая муза, или три музы, или девятиединая муза, или Керридвен, как бы мы ее ни именовали, – изначально Великая богиня, коей подчинены поэзия и сфера колдовских заклинаний. У нее есть сын, одновременно ее возлюбленный и жертва, то есть звездный сын, демон наступающего года. Добиваясь ее благосклонности, он вечно борется со своим наследником и заместителем Пифоном, Змеем Мудрости, демоном убывающего года, своим темным двойником.
Затем ее домогается бог-громовержец (ее бунтующий звездный сын, соблазнившийся восточной патриархальностью), она рожает от него близнецов, мальчика и девочку, называемых в валлийской поэзии Мерддином и Олуэн. Оставаясь богиней колдовских заклинаний, она, однако, уступает богу-громовержцу часть своих полномочий, в первую очередь законодательство и право свидетельствовать при принесении клятв.
Затем она наделяет способностью творить поэтические заклинания своих близнецов, символами которых становятся утренняя звезда и вечерняя звезда, причем девочка олицетворяет ее саму в ипостаси ущерба, а мальчик – возрождающегося звездного сына.
Затем ее ипостаси умножаются, одновременно утрачивая могущество, теперь она – стайка второстепенных богинь, ниспосылающих вдохновение; каждая ведает какой-то одной, узенькой его сферой; всего таких богинь девять, и они всецело подчиняются своему бывшему брату-близнецу.
Наконец, Аполлон, их брат-близнец, провозглашает себя Вечным Солнцем, а девять муз превращаются в его свиту. Он передает их полномочия мужским божествам, которые есть не что иное, как его собственные уменьшенные зеркальные отражения.
(Японская мифология описывает происхождение поэзии из словесного поединка богини Луны и бога Солнца, которые обходили небесный столп, двигаясь в противоположных направлениях. Первой отверзла уста богиня Луны, промолвив стихотворные строки:
Бог Солнца разгневался, оттого что она столь возмутительным образом нарушила правила приличия, заговорив прежде него. Он повелел ей вернуться и вновь двинуться ему навстречу. На сей раз он первым промолвил:
И таковы были первые стихи, когда-либо сочиненные на свете. Иными словами, бог Солнца лишил музу власти над поэзией, притворившись, будто сам породил поэтическое слово, и эта ложь нанесла непоправимый вред японским поэтам.)
Отныне поэзия превращается в академическое поприще и постепенно угасает до тех пор, пока муза не соблаговолит заново утвердиться в своей власти в периоды так называемого романтического возрождения.
В средневековой поэзии Дева Мария однозначно отождествлялась с музой, поскольку именно она хранила котел Керридвен. Д. В. Нэш в своем издании поэм Талиесина отмечает:
