Поскольку Дева Мэриан играла роль распорядительницы рождественского «пира дураков» и бросала Робина ради его соперника, нетрудно понять, отчего она заслужила столь дурную славу, а ее имя сделалось синонимом измены. Поэтому ее часто называли не «Maid Marian» («Дева Мэриан»), а «Maud Marian», ведь Мод («Maud») – это кающаяся Мария Магдалина. В «Песне Безумного Тома из Бедлама» («Tom o’Bedlam’s Song»)[479] она предстает музой Тома – «веселой и безумной Мод» («Merry Mad Maud»).
Рождество в Средние века справляли весело, но Майский день – еще веселее. Это было время увитых лентами майских деревьев (Maypoles), любимой жертвы коллиридиан – пирожков и пива, венков и букетов, подарков, которыми обменивались влюбленные, состязаний в стрельбе из лука, качелей (merritotters) и огромных бочек с молочным пуншем (merribowks). Однако самым любопытным его элементом были «веселые и безумные майские свадьбы» («mad-merry marriages») «под пологом зеленого леса», когда танцоры, держась за руки, уходили с зеленой лужайки в чащу, сплетали себе из зеленых ветвей гнездышки и с надеждой слушали веселые соловьиные трели. «Безумный и веселый» («mad merry») – это еще один распространенный вариант написания имени Дева Мэриан («Maid Marian»), а в функции прилагательного он стал постоянным эпитетом волшебника Мерлина, «Старого Мура» популярного альманаха[480] с предсказаниями, который за пенни-другой продавали разносчики на ярмарках и деревенских празднествах. Изначально, как показал Спенсер в «Королеве фей», Мерлин был кельтским Мерддином, однако его место рядом с возлюбленной, Девой Мэриан, занял Робин Гуд, а он превратился в дряхлого седобородого прорицателя. Качели получили название «merritotters» в честь весов (символически представляющих осеннее равноденствие) в руке зодиакальной Девы, которая упоминалась в альманахе безумного и веселого Мерлина: благочестивые читатели, естественно, увидели в ней святую Марию Цыганку, ибо судьбы возлюбленных лежали на колеблющихся («tottering») чашах ее весов, то поднимаясь, то опускаясь.
Многие из этих «браков под пологом леса», благословленных беглым монахом, который именовал себя «брат Тук», впоследствии подкреплялись венчанием на церковной паперти[481]. Однако частенько отцы не желали признавать детей, «зачатых веселой майской порой» («merrybegots»). На импровизированном маскараде в честь шервудских разбойников, по старинному обычаю, заместителем Робин Гуда, «Маленьким Джоном» («Маленьким Дженкином») выбирали самого высокого и самого сильного деревенского парня. Именно поэтому к числу самых распространенных ныне в Англии фамилий относятся «Джонсон», «Джексон», «Дженкинсон» – «зачатые Маленьким Джоном веселой майской порой» («Little John’s merrybegots»). Однако Робин ни в чем не уступал ему, зачав немало Робсонов, Хобсонов, Добсонов (все это сокращения имени Робин), Робинсонов, Ходсонов, Хадсонов, Худов и Гудов. Кто отец Гринвудов и Меррименов – сказать трудно. После рождественского веселья («merrimake»), как отмечает сэр Джеймс Фрэзер в «Золотой ветви», на свет тоже появлялся целый выводок детей. Как знать, сколько Моррисов и Моррисонов получили имя от сладострастных участников пантомимы, изображавших шервудских разбойников («morrice-men»[482]), веселых спутников («merry-weathers») Мэриан? А сколько «Принцев», «Лордов» и «Кингов» – от «принца», «лорда» или «короля» буйных рождественских увеселений?
Театрализованное действо рождественской ночи («Christmas merry-night play») было важной частью английских святочных празднеств; до нас дошли семь или восемь его вариантов. Главный сюжет его составляет казнь через отсечение головы и последующее воскрешение Рождественского Царя, или Рождественского Шута. Здесь мы видим один из наиболее ярких пережитков дохристианской религии, и свое происхождение он ведет с Древнего Крита. Фирмик Матерн[483] в своем сочинении «О заблуждениях языческих религий» повествует о том, как критский Дионис (Загрей) был убит по велению Зевса, сварен в котле и съеден титанами. По словам Фирмика Матерна, критяне ежегодно отдавали дань памяти Диониса на траурном празднестве, во время которого устраивали театрализованное представление страданий отрока, показывали, как он принимал облик различных существ, и в конце концов съедали заменяющего его живого быка. Однако он не погиб, ибо, согласно Эпимениду[484], цитируемому святым Павлом, Минос написал ему панегирик:
«Ты не умрешь, но пребудешь в вечности».
Святой Павел цитировал схожий фрагмент поэта Арата:
«Ибо мы Им живем и движемся и существуем»[485].
