Дохристианские иудейские апокалиптики, возможно под влиянием религиозной теории, привезенной из Индии вместе с этрогом иудейскими купцами, ожидали рождения божественного младенца. Его появление на свет предрекла сивилла и провозгласила, что он избавит мир от греха. Это пророчество означало, что Михаил и архангелы, которым новый идеалистический Бог поручил непосредственное попечение о человечестве, отступили перед миром, плотью и дьяволом – грубыми силами, которые Он отверг. Единственный выход заключался в следующем: Князь Мира[602], то есть Второе Лицо, Сын Человеческий, до сих пор не знавший самостоятельного существования[603], должен был воплотиться в совершенного человека, Мессию, рожденного из колена Иудина, Вениаминова и Левиина. Изобличив тщету материального творения, он заставит покаяться весь Израиль и тем самым положит начало победившему смерть тысячелетнему Царству Божию на земле, куда в конце концов войдут не только иудеи, но и прочие народы. Такова был вера Иисуса из колена Иудина, Вениаминова и Левиина; Он был вторично рожден как Сын Божий во время ритуала венчания на царство. Иисус полагал, что тотчас после Его смерти на Масличной горе, которая, согласно пророчеству, должна воспоследовать от меча, действительно явится исторический Сын Человеческий, и уверял своих учеников, что многие из ныне живущих не умрут, но войдут живыми в Царствие Божие. Пророчество не исполнилось, так как в нем не различались поэтический миф и исторические события, и всеобщие надежды на тысячелетнее царство не оправдались.
Впоследствии греки объявили, что подобные ожидания все-таки не были преждевременны, что Иисус действительно был Вторым Лицом Троицы, что близится Царствие Божие, а очевидные признаки, предвещающие его наступление, так называемые муки Мессии, заметны всякому. Однако когда христианская Церковь полностью отделилась от иудаизма, а представление об Иисусе как о Царе Иудейском стало смущать христиан, желавших избежать любых подозрений в том, что они симпатизируют иудейскому национализму, было решено, что он рожден как Второе Лицо Троицы не при венчании на царство, но при фактическом появлении на свет, хотя и рожден в Духе Святом «от Отца прежде всех времен». Таким образом, Мария в своем человеческом облике превращалась в непорочное вместилище Жизни и Славы Господней, Третье Лицо Троицы, для чего пришлось предположить, что и она была непорочно зачата матерью, святой Анной. Это открывало возможности для измышления всяческих ересей, и, таким образом, мы вновь возвращаемся в своих рассуждениях к народному представлению о Деве Марии как о Белой богине, об Иисусе как о прибывающем солнце и о дьяволе как о солнце убывающем. Места для Бога Отца в этой концепции просто не оставалось, разве что христиане видели в Нем мистического помощника Иисуса («Я и Отец – Одно»)[604].
Так какая же судьба ожидает религию на Западе?
Сэр Джеймс Фрэзер всецело возлагал вину за недостатки европейской цивилизации на «эгоистические и безнравственные восточные вероучения, насаждавшие взгляд на слияние души с Богом и на ее вечное спасение как на единственно достойные жизненные цели». Подобные воззрения, как он полагал, разрушили альтруистический идеал греческого и римского общества, который ставил благо государства превыше личного. Впоследствии Адольф Гитлер высказался по этому поводу не столь пространно: «Во всех наших бедах повинны евреи». Впрочем, оба этих утверждения с исторической точки зрения неверны.
Фрэзер, крупный специалист по древнегреческой религии, не мог не знать, что одержимость спасением души, свойственная греческим орфикам, пришла не с Востока, а из Фракии и Ливии и что задолго до того, как евреи диаспоры познакомили греческий мир с фарисейской доктриной слияния человеческой и Божественной природы, идеализм полиса был уничтожен изнутри. Едва спекулятивная философия превратила в скептиков всех образованных греков, не исповедовавших орфическое или иное мистическое учение, устои и общественной, и личной веры оказались подорваны, и, невзирая на удивительные военные победы Александра, Грецию с легкостью завоевали полуварвары-римляне, которые сочетали религиозный консерватизм с esprit de corps[605]. Затем римские патриции стали постигать философию в греческих школах и заразились «философическим недугом»; бастион их собственного идеализма рухнул, и лишь полковой esprit de corps невежественных легионеров да почитание императора по восточному образцу удерживало Рим от политического коллапса. В конце концов к IV в. н. э. натиск варваров на границы Римской империи сделался столь мощным, что римляне осознали: спасти их и то, что еще осталось от Европы, может только новая, более суровая, чем прежняя, христианская вера.
