Совершенно неоригинальное замечание Гитлера относилось к еврейскому экономическому рабству, от которого якобы испытывает невыносимые страдания Европа. Гитлер просто лгал: при христианах евреям на протяжении столетий запрещалось владеть землей или состоять членами ремесленных гильдий и они были вынуждены жить плодами своего ума. Они выбирали поприще ювелира, медика, ростовщика и банкира и становились основателями новых, требующих высочайшего профессионализма отраслей промышленности, например производства линз или лекарств. Неожиданным экономическим подъемом в XVII в. Англия была обязана голландским евреям, которых пригласил в Лондон Кромвель и которые привезли с собой передовую для того времени банковскую систему. Если европейцам не по душе их неограниченный капитализм и промышленный прогресс, пусть винят самих себя: изначально евреи стали полагаться на власть денег лишь для того, чтобы избежать преследований со стороны христиан. Законы Моисеевы запрещали им давать деньги под проценты своим единоверцам или бессрочно требовать возврата долга: раз в семь лет полагалось прощать должнику долг, и не их вина, что деньги перестали быть практическим средством обмена товаров и услуг и обрели в христианском мире недопустимый статус божества.
Однако и Фрэзер, и Гитлер были не столь уж далеки от истины, которая заключалась в том, что первые христиане, не евреи по происхождению, заимствовали у иудейских пророков две религиозные концепции, до того неизвестные на Западе, главные причины всех наших бед. Это представление о патриархальном Боге, который отказался поддерживать любые отношения с богинями и провозгласил себя самодостаточным и всезнающим, а также идея презирающего мирскую славу и мирские блага теократического общества, в котором всякий достойно исполняющий гражданские обязанности есть «Сын Божий» и может чаять спасения, вне зависимости от того, какое положение он занимает и богат ли он, просто потому, что непосредственно обращается к Отцу.
Однако обе эти концепции со времен первых веков христианства ожесточенно оспаривала сама Церковь. Сколь бы искренне христиане Запада ни восхищались безраздельной преданностью Иисуса далекому Всевышнему, Вселенскому Богу иудейских пророков, лишь немногие из них честно принимали непримиримое противоречие духа и плоти, лежащее в основе его культа. И хотя новое божество представлялось неопровержимым с точки зрения философии, с тех пор как воинственный и непрестанно гневающийся Юпитер – Зевс, нисколько не скрывающий своих любовных связей и обремененный недружным олимпийским семейством, перестал пользоваться уважением образованных людей, раннехристианские богословы быстро сообразили, что человек еще не готов к полной анархии: Отцу Всего Сущего, исключительно абстрактному патриарху, никоим образом не вмешивающемуся в дела мира, пришлось взять в руки молнии Зевса, чтобы добиться уважения смертных. Даже принцип разделения имущества внутри христианской общины, за несоблюдение которого Господь покарал смертью Ананию и Сапфиру[606], отвергли как нежизненный. Едва папская власть стала признаваться превыше власти светских князей, как папы окружили себя неслыханной мирской роскошью, стали принимать участие в борьбе за политическое могущество, вести войны, вознаграждать богатых и высокородных индульгенциями за грехи, совершенные в посюстороннем мире, и обещаниями лучшей участи в загробном и предали анафеме эгалитарные принципы своих скромных предшественников. В Риме иудейский монотеизм подвергся существенным изменениям и постепенно стал включать в себя культ Девы Марии; кроме того, обыкновенному католику-мирянину уже давно было запрещено всякое непосредственное приобщение к Богу: ему полагалось исповедоваться в грехах и постигать смысл слова Божьего только через посредничество священника.
