Между тем наука тоже переживает трудности. Научные исследования сделались столь сложными и требуют столь великого арсенала технических средств, что только государство или сказочно богатые спонсоры могут оплатить их, а на практике это означает, что бескорыстному стремлению к знаниям мешает вынужденная нацеленность на результат, который оправдает затраты: ученый должен превратиться в шоумена. Кроме того, чтобы претворить в жизнь идеи ученого, требуется множество администраторов и организаторов, которые тоже считаются учеными. Однако, как указывает[612] Ланселот Хогбен[613] (едва ли не единственный член Королевского научного общества, обладающий достаточными знаниями в области истории, философии и литературы, чтобы судить о науке объективно), они – не более чем «попутчики»: карьеристы, беспринципные приспособленцы и сторонники авторитарной власти, которым пришлось по вкусу чиновничье поприще. Некоммерческие благотворительные организации вроде фонда Наффилда[614], говорит Хогбен, обращаются с учеными столь же бесцеремонно, сколь и любой контролируемый казначейством департамент правительства Великобритании. В результате единственной свободной сферой науки осталась чистая математика. Более того, объем научных знаний, как и объем юридических сведений, настолько вырос, что большинство ученых не знают даже основ других областей за пределами своей узкоспециализированной. Они не в силах следить за публикациями в своей собственной сфере и потому вынуждены принимать на веру данные, которые им следовало бы перепроверить в ходе самостоятельно проведенных экспериментов. В самом деле, Аполлон Организатор, утвердившийся на престоле Зевса, начинает осознавать, что его министры не выполняют приказания, что его придворные – невыносимые зануды, что его регалии безвкусны и пошлы, что его почти царские обязанности утомительны, что система управления вот-вот обрушится из-за невообразимого бюрократизма. Он сожалеет, что до абсурда расширил пределы своего царства и наделил полномочиями своего дядю Плутоса и сводного брата Меркурия, но не смеет спорить с этими ненадежными мерзавцами, опасаясь худшего, и даже не дерзает переписать с их помощью конституцию. Богиня с мрачной усмешкой глядит на его злоключения.
Это и есть «дивный новый мир», сатирически изображенный Олдосом Хаксли, поэтом, который отверг поэзию ради философии. Но что же он может предложить взамен? В своей книге «Вечная философия» он превозносит безгрешный мистицизм небытия, в котором женщине отводится всего лишь роль символа смирения души перед сладострастием Бога в акте творения. В сущности, Хаксли говорит следующее: Запад потерпел неудачу, так как религиозные чувства слишком долго ассоциировались там с политическим идеализмом или с приверженностью земным наслаждениям; ныне ему надлежит обратить взор на Индию, проникнуться ее бескомпромиссным аскетизмом и учиться у нее. Разумеется, индийские мистики не знают ничего, что не было бы известно Хони, Чертящему Круги[615], или иным ессеям-терапевтам, столь напоминающим Иисуса, или исламским мистикам, однако политическое примирение Востока и Запада – модная тема, и потому Хаксли предпочитает именовать себя последователем Рамакришны, самого знаменитого современного индийского мистика.
