Рамакришна заслуживает отдельного обсуждения. Всю жизнь он провел при храме Белой богини Кали в Дакшинешваре на Ганге, а в 1842 г. в возрасте шести лет лишился чувств, узрев красоту журавлиной стаи, пролетающей на фоне грозовых облаков (журавли – священные птицы богини). Поначалу он, подобно своему предшественнику Рампрасаду Сену (1718–1775), отдался служению Кали с истинно поэтической, восторженной преданностью. Однако, достигнув зрелости, он впал в искушение: индуистские брамины неожиданно объявили его воплощением Кришны или Будды и убедили вернуться к традиционным формам религиозного поклонения. Он стал аскетом и святым, каковых много знала индийская культура, у него появились благоговейные ученики и последователи, посмертно была опубликована его этическая доктрина. Ему посчастливилось вступить в брак с женщиной, которая испытывала такие же мистические озарения, что и он, и, согласившись воздерживаться от супружеских отношений, помогла ему доказать возможность сугубо духовного союза полов. Хотя он не видел нужды объявлять войну женщине, как это сделал Христос, он решил любой ценой «избавиться от видения богини», дабы достичь высшего блаженства самадхи, или слияния с Абсолютом, поскольку полагал, что богине, одновременно и очаровывающей мужчину, и освобождающей его чувственное начало, не пристало пребывать на этих далеких эзотерических небесах. Впоследствии он заявлял, будто установил опытным путем: христиане и мусульмане могут достичь того же блаженства, что и он. Для этого он сначала принял христианство и углубился в таинства католической литургии, после чего ему было ниспослано видение Иисуса Христа, а затем перешел в ислам, и ему было ниспослано видение пророка Мухаммеда, и каждый раз он возвращался к попыткам обретения самадхи.
Что же в таком случае следует понимать под «самадхи»? Это психопатическое состояние, духовный оргазм, неотличимый от невыразимо прекрасного мгновения, которое, по словам Достоевского, предшествует эпилептическому припадку. Индийские мистики обретают его посредством поста и медитации. К таким же практикам прибегали ессеи, первые христиане и исламские святые. На самом деле Рамакришна отверг поэзию и превратился в патопсихолога и идеолога, предающегося самой утонченной форме духовной мастурбации, какую только можно вообразить. В отличие от него, Рампрасад устоял перед искушениями, не изменил своей преданности богине и не соблазнился духовным честолюбием. Он даже отверг традиционную надежду достичь «небытия» через мистическое слияние с абсолютом, ибо не мог примирить ее с ощущением своей неповторимой индивидуальности, своей роли сына и возлюбленного богини.
писал он, ожидая смерти с достоинством, как приличествует истинному поэту:
Однажды в праздник Кали он последовал за ее изваянием в воды Ганга, и так шел и шел, пока воды не сомкнулись над его головой.
Благоговение Рампрасада перед богиней Кали близко западному романтическому сознанию, и даже западный горожанин сочтет нерыцарственным отрицание богини, самадхи. Впрочем, и другие попытки возродить культ бога-отца, аскетические или эпикурейские, авторитарные или коммунистические, либеральные или фундаменталистские, не решат наших проблем. Предвижу, что-то изменится к лучшему, лишь когда все сделается значительно хуже. Только после периода политической и религиозной анархии наконец осуществится потаенное желание западных народов возродить культ богини, в котором ее любовь к своим адептам не будет ограничена материнской добротой, а потусторонний мир не лишится моря.
Как же будет выглядеть поклонение богине? Ответ на этот вопрос предвосхитил Донн в своем раннем стихотворении «Первоцвет». Он знал, что первоцвет посвящен музе и что «таинственное число» его лепестков символизирует женщин. Неужели ему надлежало поклоняться шести– или четырехлепестковой диковине, уродцу, богине, которая была больше или меньше истинной женщины? Он избрал пятилепестковый первоцвет и доказал с помощью нумерологии, что женщина, если ей заблагорассудится, полностью подчинит себе мужчину. Однако задолго до того, как максима «Служение Ему есть совершенная свобода»[616] стала употребляться применительно к богу-отцу, воплощению вселенского добра, ею призывали увенчанную лотосом богиню, в честь которой устраивались Коринфские мистерии. Воистину, не в обычае ее было принуждать, но только даровать свою милость или лишать ее сообразно тому, что возлагали на ее алтари сыновья ее и возлюбленные; избирали же они свои приношения сами, а не выполняя повеление богини. Ее надлежит почитать, пересчитывая лепестки лотоса или первоцвета, в древних ее пяти ипостасях: Рождения, Посвящения, Осуществления, Отдохновения и Смерти.
