В комнате повисло тягостное напряжение. Вошедшая Лейн не знала, что делать – подать ли Эми стакан с водой или остаться у двери. Эми поманила ее, Лейн отдала ей стакан, и все смотрели, как Эми залпом его осушила. Когда она поставила стакан на прикроватный столик, сын взял ее за руку:
– Прошу тебя, ответь. В чем он так провинился? Я должен знать правду. Мы оба должны. – Он оглянулся на сестру.
Джун Хви встала рядом с братом, совсем как в детстве, и Эми видела перед собой двух маленьких детей, дороже которых для нее не было никого. Это из-за них она всю жизнь терпела свой несчастливый брак. Это они укрыли ее от прошлого. Да, она задолжала им правду, но как же страшно предъявить ее.
– Я никогда не рассказывала, как умерла ваша бабушка.
– Мама…
Но Джун Хви тут же шикнула на брата.
– Давай, мама, расскажи нам сейчас. – Дочь присела на край кровати.
– Это было перед самой Корейской войной. Мы с вашим отцом недавно поженились, но он не доверял бабушке, считал ее красной.
– Красной? Вы имеете в виду коммунисткой? – спросила Лейн.
– Да. Считал, что она из сочувствующих Северной Корее.
– Но ведь отец был простым рыбаком? – растерянно пробормотал сын.
– Нет, сначала он служил в полиции, – ответила Эми. – Рыбаком он стал позже, и не очень хорошим.
Джун Хви о Корейской войне знала все. Она преподавала корейскую литературу, и военная тема в литературе была ее коньком. Она молчала, но Эми понимала, что дочь перебирает в памяти факты из военной истории.
– Так как умерла бабушка? – поторопил сын.
– Красные повстанцы обычно приходили по ночам или когда над сожженной властями деревней висел дым. Вербовали людей из погорельцев, собирали по домам продовольствие. Ваш отец как раз участвовал в рейдах, искал повстанцев и тех, кто помогал им. Он никогда не доверял вашей бабушке и не сомневался, что она помогает красным, сколько бы я ни твердила, что это не так. Постоянно называл ее бунтовщицей и коммунисткой, порой – в лицо.
– А это было так? – перебил сын.
Эми заворочалась на неудобной больничной койке. Сейчас, когда она наконец позволила себе воспоминания, ей казалось, будто все произошло только вчера. С воспоминаниями пришла и боль. Эми словно взлетала на самолете над полем скорби. Взлетная полоса – больничный пол – темнела внизу, усеянная черными курганами, под одним из которых лежала и ее мать.
– Не знаю. Я много времени проводила в море. Ваш отец не отпускал со мной бабушку, он ей не верил. Так что я работала в море одна, к ночи валилась с ног и спала как убитая. И вдобавок я была молода, многого не понимала, а еще больше не замечала. Однажды я вернулась домой, а матери нет. Ваш отец не сказал, где она. Я обошла всю деревню, расспросила всех жителей, но никто ничего мне не сказал. Все боялись моего мужа.
– Я помню, – вдруг сказала дочь. – Помню взгляды людей, на него странно смотрели. Я была маленькая, не понимала… но теперь… Его боялись.
Эми больно было видеть ее лицо. Столько тайн, столько лжи. Жаль, что сердце у нее не как у Чин Хи, в котором хватало места не только для боли, но и для радости.
– Он сдал ее властям? – спросила Джун Хви.
Вернее, констатировала факт, будто знала это всегда, хотя ее тогда и на свете-то не было.
– Мне он не признался. Даже на смертном одре, – сказала Эми, подняла голову и посмотрела дочери в глаза. – Но в глубине души я знала, что это он. Знала всегда. Мы поженились не по любви. Вы это, конечно, заметили. Меня принудили. Он был полицейским и попросту взял меня в жены, не спрашивая, хочу я того или нет.
Эми надеялась, что дети не станут расспрашивать, как это произошло. Правда будет слишком болезненна для них. Сын ласково сжал ее дрожащие руки. Его сердечность придала ей храбрости.
– Мне было четырнадцать, я только что вышла замуж, вот-вот могла начаться новая война. Ваша бабушка пропала без вести всего через несколько месяцев после начала моей новой жизни. Я тосковала, оставшись одна с этим чужаком, которого до смерти боялась. Мне так не хватало ее. Я сбилась с ног, разыскивая мать. Время шло – недели, месяцы, год, а о ней – ничего. Она будто испарилась.
Эми замолчала, вспоминая, сколько усилий ей потребовалось, чтобы не сойти с ума. Японцы забрали сестру. Корейцы – отца. Затем кто-то лишил ее матери. И она осталась совсем одна.
– Я была беременна тобой, когда наконец узнала, что мою мать казнили, – сказала она, быстро глянув на сына. – Два года о ней не было известий, а потом однажды пришла подруга и рассказала, что всех политзаключенных, сидевших в тюрьме, убили. Я бросилась в полицейский участок разузнать, нет ли ее среди мертвых. Там мне ничего не сказали, но я потребовала список заключенных. Власти всегда обожали канцелярскую писанину. Записывалось все. Но следом за мной явился и ваш отец. Он запретил им показывать мне список. Тогда я пригрозила убить и себя, и его нерожденного ребенка, если не выясню правду. Так он и узнал о моей беременности.
Эми не могла смотреть на сына. Она тонула в чувстве вины, ее словно судили за то, что она была дурной матерью. Окажись она перед присяжными, сочувствия не видать.
