В шестнадцать лет она осталась полной сиротой, любить ей было некого, но внутри нее уже зрела надежда. Сын родился в год официального начала Корейской войны – в пятидесятом, а дочь – три года спустя, когда война завершилась. Хён Мо и Эми пережили войну и последующие годы, ни разу не поговорив начистоту.
Свои подлинные чувства он открыл только на смертном одре. Он умирал от рака. Легкие и печень были изъедены метастазами. Он всю жизнь курил, не вынимал трубку изо рта даже в море, когда забрасывал сеть. К концу жизни он весил не больше девяноста фунтов и еле мог поднять голову, чтобы посмотреть на детей и единственного внука.
– Спасибо тебе за детей, – выдавил он, дыша мелко и часто.
Эми вытирала ему лоб влажной тряпицей. Она задержала руку и посмотрела ему в глаза, чего не делала с тех пор, как дочь отказалась стать хэнё. Молочная пленка катаракты почти целиком заволокла правую радужку, белки пожелтели и пошли сеточкой кровеносных сосудов. Он выглядел много старше своих лет. Эми уже не знала, кому пришлось тяжелее.
– Я всегда тебя любил, – прошептал Хён Мо.
Он хотел взять ее за руку, но она привычно отдернула ее.
– По-своему, – добавил он и уронил руку на костлявую грудь.
Эми смотрела на него и не понимала, когда он успел превратиться в старика.
– Умерь свою ненависть, когда помру, – прохрипел он и рассмеялся при виде ее удивления, но смех быстро перешел в кашель.
Эми осторожно прижала ладони к его груди, чтобы тело не сотрясалось слишком сильно. Когда кашель прошел, он взял ее за запястья и слабо сжал.
– Разожги курения моим предкам, если сможешь простить.
Красные глаза смотрели с мольбой, словно просили вдохнуть жизнь в иссохшее, костлявое тело. Она ответила на его взгляд. Резко и горько спросила:
– За что простить? За мою мать?
Хён Мо выпустил ее запястья, руки упали вдоль тела. Он медленно моргнул, и секунды между смыканием и поднятием век были подобны вечности. Его снова сотряс нутряной кашель. Он выплюнул черную кровь, больше похожую на машинное масло. Эми вытерла ему рот.
– Прости меня… за много большее, чем я могу сказать… за все.
Это были его последние слова, обращенные к ней. Он провисел на волоске между жизнью и смертью еще две недели; боль изводила его так, как Эми не пожелала бы и злейшему врагу. Когда он наконец умер, это стало облегчением, но на похоронах Эми с удивлением поймала себя на том, что чувствует грусть. Возможно, причиной тому было горе ее взрослых детей, но она не была в том так уж уверена.
Даже сейчас, вспоминая мучительную смерть мужа, она сомневалась в своих тогдашних чувствах. Всматриваясь в прошлое, она ощущала лишь отчужденность, равнодушие к мужу. Она делала то, что была должна делать, только и всего. И подавляла свои чувства, пока не освободилась.
Когда-то сестра назвала ее танцующей бабочкой, свободной, полной жизни и смеха. Эми знала, что маленькая девочка в ней умирала медленно, постепенно, но превратилась она не в женщину, а лишь в ее подобие, в женскую оболочку. Это превращение свершилось окончательно в тот день, когда она пришла в полицию и отыскала в списках заключенных имя матери. В тот день они умерли обе.
– Вы разожжете для бабушки благовония? – неожиданно спросила Эми.
– Что? – непонимающе прошептала Джун Хви.
– Я… ни разу не воздавала почести предкам… – Голос Эми угас. Она не знала, обрела ли мать покой по ту сторону жизни.
– Не беспокойся о таком сейчас, мама, – слегка негодующе сказал сын, уже немного пришедший в себя. – Главное для тебя теперь – поправиться. – Он криво улыбнулся.
Вытаскивать наружу секреты прошлого – тяжкий труд. Эми устала, сон манил ее, вечный сон, звал ее смежить веки и больше не открывать. Эми сдавила виски и давила, пока боль не разогнала сонный морок. Может, время ее и на исходе, но силы еще остались. Она не станет ждать, пока ее дети примирятся с отцовским преступлением, с ее скрытностью.
– Я хочу пойти к статуе. Мне нужно еще раз на нее взглянуть.
– Тебе нельзя покидать больницу, это слишком большая нагрузка для сердца, – ответила Джун Хви тоном скорее материнским, нежели дочерним. – Сходим через несколько дней, как наберешься сил.
– Нет, сегодня. Сейчас же. Сию минуту.
– Мама, хватит! – прикрикнула Джун Хви.
Лейн обняла ее, успокаивая. Ха Ён смотрел себе под ноги.
– Я тебя отвезу. – Сын произнес это шепотом.
– Не смей! – взвизгнула Джун Хви. – Она должна оставаться в больнице! Ей нельзя!
Дочь была на грани срыва. Лейн привлекла Джун Хви к себе, забормотала что-то утешающее, баюкающее.
Сын резко вышел из палаты. Джун Хви немного успокоилась, осознав, что не может ничего сделать. Отстранилась от Лейн, подошла к матери, поцеловала. Села рядом, взяла за руку. Они снова были мать и дочь, сидящие на крылечке скромного домика у моря. Они молчали, смотрели, как волны с грохотом разбиваются о скалистый берег.
– Мне следовало стать хэнё, как ты. Это был мой долг, а я тебя подвела.
