Хана оглянулась. Три темных пятнышка уже приблизились к четвертому. Он не уйдет. Слишком резвые кони. Моримото тоже угодит в плен. Ей-то не страшно, ничего нового с ней не сделают – разве что убьют, а это ее сейчас не трогало. А вот Моримото будет в новинку все, что над ним учинят. Боль, пытки, унижение – теперь испытает все это на себе. От этой мысли во рту стало сладко, как от спелого, согретого солнцем абрикоса.
Советский солдат подвел пони с Ханой в седле к последнему грузовику. Пленные сидели в кузове буквально друг у друга на головах. Большинство – китайцы в стеганых куртках с высокими воротами, но Хана заметила и пару девушек-кореянок, сидевших рядом и державшихся за руки. Они не оглянулись на нее, но она поняла, что они ее рассмотрели. У борта сидели два вооруженных солдата. Стараясь ни на кого не наступить, Хана пробралась меж пленных, чтобы устроиться как можно дальше от охраны.
Одна из кореянок подвинулась, освобождая ей место, и Хана втиснулась рядом. Девушки молчали. Они сидели понурив головы, взгляды прикованы к коленям. Хана всматривалась вдаль. Тройка всадников возвращалась. Когда они подъехали ближе, она поискала Моримото, вот он – сидит на лошади позади одного из солдат. Он не ушел.
Сердце Ханы забилось быстрее. Руки Моримото были связаны за спиной, губа разбита, левая брючина пропитана кровью. Он не посмотрел на Хану, когда они проезжали мимо. Он сидел очень прямо, глядя перед собой – словно ему не грозила никакая опасность, словно он ничего не боялся. Но его неподвижность выдавала страх. Хана знала, что он в ужасе от ждущей его неизбежности. Его будут допрашивать, пытать, а когда он выложит все, что знает или выдумает, – убьют. Хану распирало от радости.
Кавалеристы поехали дальше вдоль колонны, и Моримото исчез из поля зрения. Оглянувшись на горизонт, Хана удивилась: а где его чудо-лошадь? Не могли же они бросить такое замечательное, сильное животное. Хана представила, как играют мускулы под черной блестящей шкурой, как лошадь мчится во весь опор к горам, к Алтану, к сытой жизни подальше от этих людей. Она цеплялась за эту картину, но постепенно видение рассеялось, и Хана начала дрожать – как дрожали в кузове остальные пленники.
Ветер донес далекий волчий вой. Одинокий голос плыл, отражаясь от холмов, которыми заканчивалась степь. Колонна ехала целый день. Далеко позади остался голубой горный кряж, напоминавший Хане о родной горе Халла. Небо окрасилось в закатные цвета, оранжевые отсветы играли на облаках. Хана смотрела на угасающий свет, будто выжигая в памяти красоту этих сверкающих завитков. Тьма населена ужасами. Мать постоянно твердила, что после заката нырять нельзя. В этот час просыпаются порождения черных глубин.
– С ночью приходят ужасы бездны, они ищут свет, – сказала она Хане как-то вечером, когда они плыли к берегу.
Это был самый долгий заплыв на памяти Ханы. Солнце уже садилось, но ей не хотелось выходить на берег. Она нашла всего пару раковин.
– Чжин Сук вчера добыла четыре. Я не могу вернуться с двумя, она же на год младше.
– Чепуха! Радуйся, что нашла две. Солнце заходит, день кончился.
Мать продолжала плыть к берегу. Хана послушно следовала за ней, но упорно канючила:
– Ну еще немножко, а? Я точно знаю, что найду еще две! У старого якоря, где густые водоросли. Наверняка там есть!
У берега мать сняла маску и заглянула дочери в глаза. Хана мигом умолкла.
– Ты не обрадуешься, когда тебя схватят эти ночные твари.
Хана не сомневалась, что мать дразнит ее, выдумывает – только бы вытащить ее из воды.
– Не беспокойся за меня. Они и не заметят, я не свечусь, а они тянутся к свету, – ответила она.
– Еще как светишься, – вскинула брови мать.
– Я? Каким местом?
– Кожей.
Хана скептически скривилась, но мать продолжила:
– Белая, как молоко, светлая, как пух на гусиной грудке. Самый яркий маяк в темнейшем море. – И она дотронулась до ее щеки.
Хана взглянула на свои руки. Не очень-то и белые. Наоборот – дотемна загорелые.
– Это Эмико белая, а я уже коричневая. – Хана показала на сестру, которая ждала их у ведер.
– Я отгоняла птиц. Они сегодня такие голодные! – От усердия у малышки разрумянились щеки, волосы прилипли ко лбу взопревшими завитками. – Смотри, одна меня в руку клюнула. – На руке была небольшая царапина.
– Которая? – спросила Хана, мгновенно забыв про раковины. Сестру обидела какая-то наглая чайка! Надо ее проучить, чтобы было неповадно другим.
– Вон та, с серыми кругами вокруг глаз.
Птица вразвалочку ковыляла поодаль, заприметив что-то в песке, не подозревая об угрозе. Хана подобрала небольшой камень. Прищурилась, прицеливаясь. Камень ударил птицу в спину. Та заорала, и через миг ее след простыл.
– За ней! – завопила Хана и бросилась вдогонку по длинной полосе суши, тянувшейся за их укромным местом. – За мной, сестренка, бежим!
– Подожди меня! – крикнула сестра, не поспевая за Ханой. – Берегись, птица! – прокричала она в небеса.
