Подбегая к окну, я надеялся, что дочь сплела новую верёвку взамен отнятой. Может, даже из собственных волос. Они так и лежали на полу горой красного золота, но люди умело обманывают себя, когда не хотят верить истине.
Я перегнулся через подоконник, на котором мы встречали закаты, на котором она ждала своего принца, на котором она потеряла волосы и любовь. Я посмотрел вниз.
И конечно, увидел отнюдь не верёвку – у подножия башни, на такой далёкой отсюда траве.
Я держал её изломанное тело в руках, по которым текла ещё тёплая кровь. Я пытался исцелить её так отчаянно, как никого и никогда. Но нельзя исцелить то, что покинула жизнь.
Я был властен над многим, только не над смертью.
Потом я сидел на холодной земле сада, ставшего нашей общей тюрьмой, и укачивал её в объятиях, словно это могло помочь, словно она ребёнок, которому приснился дурной сон, – ребёнок, всё ещё дышащий. И пока я копал для дочери могилу под старым вязом, в ушах моих погребальным колоколом изо льда вновь звучало услышанное давным-давно.
Столетие назад, оставляя этот дом осиротевшим юнцом чуть старше неё, я думал, что больше ни по кому не буду плакать.
Все дни с тех пор были пеплом, и ветер унёс его из моей памяти. Первым, который я запомнил, стал день, когда в мою дверь постучали.
Я не открыл, но с того дня и не запирался: не видел смысла. Я сидел у очага – кажется, несколько дней не евший, ибо в еде смысла тоже не видел.
Таким меня и нашла гостья, чьё расшитое золотом платье прошелестело от порога к моему креслу, и тень её воспоминаниями о былом накрыла моё лицо.
– Здравствуй, мой чародей, – сказала лисья королева почти нежно.
– Как ты нашла меня? – спросил я безучастно, не подняв иссушенных глаз.
– Мальчик послал мне письмо. Придворный маг отследил, где находится написавший. Тогда это ещё можно было сделать. – Она опустилась на табурет у стола, где сохли в ретортах выкипевшие останки зелья, которое я не успел закончить, прежде чем заканчивать его стало незачем. – Глупого маленького принца уже нет в живых, так ведь?
От звуков её голоса на пожарище моей души шевельнулось что-то, похожее на чувство, и этим чувством был гнев.
– Могу поздравить тебя. И себя, видимо, – с тем, что хорошо тебя обучил. Твой супруг ведь не своей смертью умер? – Ответ я услышал в её молчании. – Отца Твоего сына ты тоже
– Я не любила за жизнь никого, кроме тебя и своих детей. Обоих детей. – Она подалась вперёд, коснувшись моей руки – мягко, как волосы моего ребёнка, так похожие на её. – Я искала тебя. Вернись ко мне. Вернись ко мне с нашей дочерью. Теперь нам нет нужды прятаться. Ты изменишь лик и придёшь к моему двору как спаситель маленькой принцессы. Я сделаю тебя своим придворным чародеем и консортом.
…волосы моего ребёнка, обрезанные, теперь лежали под холодной землёй.
Мысль, что могло быть, явись лисья королева несколькими днями раньше, каркающим смехом слетела с моих губ.
– Как сладки твои речи. Жаль, ты опоздала, – без выражения, без злорадства, без любви обронил я, прежде чем рассказать, что случилось.
Я слушал, как она оплакивает дочь, взросления которой не увидела. Может, оплакивала и жизнь, которой не случилось: жизнь, где она не стала королевой, я – чудовищем из сказок, а наш ребёнок не сбросился с высокой башни.
Я хотел бы плакать вместе с ней. Но те дни оставили пустыню там, где прежде плясал огонь моих страстей и стыло озеро моих слёз.
– Ты никогда меня не простишь? – прошептала она, когда её рыдания иссякли, как давно иссякли мои. Этот вопрос, впервые за много лет, задала не королева – девочка с мельницы, дева с лисьими волосами, которую я имел глупость мнить своей.
Жаль, для него мы оба тоже безвозвратно опоздали.
– Нет. Как ты не простишь меня, – сказал я. – Можешь присылать за мной стражу. Можешь отправлять меня в тюрьму или на плаху. Мне всё равно.
Мы долго сидели вдвоём у умирающего очага, рядом, но не вместе.
Когда королева вновь приблизилась ко мне, я ждал слов ненависти или обещания смерти или гибели здесь и сейчас: едва ли она пустилась в путь безоружной. Я ждал приговора – или, может, надеялся на него, ведь больше надеяться мне было не на что.
Я бы не стал противиться.
– Я не могу наказать тебя более жестоко, чем тебя уже наказали. Как ты больше не можешь наказать меня. – Она поцеловала меня в лоб, как некогда я целовал её, прощаясь с ней на долгий день, прежде чем встретиться ночью. – Помни меня, мой чародей.
И она ушла. Вновь покидая меня, как все, кого я любил.
До сих пор не знаю, было то милостью, последним актом нашей умершей нежности – или самой изощрённой пыткой, на которую она могла меня обречь.
На другой день я вспомнил о том, что вернуло смысл хлебу на моём столе и воде в моей чаше.
