Говорили и о том, как принцесса пропала. Будучи отчаявшейся, юной и глупой, королева прибегла к помощи злого колдуна – или горбатого карлика, или одного из уродливых порождений Волшебной Страны. Он помог ей спрясть золото из соломы, чтобы спасти её жизнь, а взамен требовал угадать его имя, чтобы в случае неудачи забрать её первенца. Он хотел забрать саму королеву, но король обменял жизнь дочери на жизнь жены, и злодею пришлось довольствоваться младенцем.
Правда мешалась с вымыслом, плавилась до неузнаваемости стеклом в огне, как неизбежно случается с любой истиной, прошедшей через сотню людских языков.
Какой бы ни была истина и какой бы ни была ложь, это значило одно: моя лисья королева перестала считаться с ценой своих желаний. Нас не оставят в покое, покуда она жива. Если она отыщет дочь, она заберёт её у меня и выдаст замуж за благородного дурака, поверившего в сказки о злом колдуне, игре в имена и украденной принцессе.
Чего хочет сама принцесса, никто не спросит.
Меня хотели лишить единственного, чем я дорожил больше жизни. И я решил: пока не прозвучит весть о кончине последнего человека, которому есть до нас дело, моё дитя не покинет наших владений. Никто в городе не сможет подсказать шпионам, что видел деву, похожую на королевскую дочь.
Никто не узнает, что она вообще существует.
Я лгал ей, что её мать умерла.
Я говорил ей правду: что нажил много врагов, а она – главное моё сокровище, которое хотят у меня забрать.
Я наказал ей не выходить за пределы сада и скрываться от незнакомцев, если она их заметит. Отлучаясь в город, я запирал её в башне, боясь, что к саду забредут чужаки. Чары не позволяли им видеть живущих за стеной, но дочь могла увидеть их – и из любопытства выйти навстречу, развеяв колдовство.
Я мог прятать её под мороком другой личины и брать с собой. Но не хотел рисковать.
Может, тем самым я и обрёк её и себя на случившееся – посадив в клетку чрезмерной заботы и лжи, из которой любое живое существо захочет сбежать. Может, нет, и исход в любом случае был бы один. Я часто гадал об этом, глядя на окно навсегда опустевшей комнаты, где так любила сидеть она.
Всё, что мне остаётся, – гадать.
По мере того как она росла, я предоставил башню в её распоряжение, пристроив дом, где мог уединиться для работы.
Я научил её стряпать, как умел. Порой у очага хлопотал я, порой – она; порой мы вместе резали овощи для жаркого или лепили пироги, приправляя их смехом и шутками, сказками и былью. Зачарованные мною щётки сами сметали пыль с пола и оттирали посуду в медных тазах, но дочь, трудолюбивая и весёлая, вызывалась принести воду из колодца или убрать чистые тарелки в буфет.
Повзрослев и научившись усмирять свою жажду разговоров, проделок и беготни, она полюбила приходить в мой кабинет. Из угла она наблюдала, как я колдую над зельями, вливаю силу в драгоценные камни, зачаровываю гадальные карты, превращая их в оружие. Порой она тосковала по свободе, по возможности увидеть мир, но я обещал ей это – однажды, когда нам некого будет бояться.
Я наставлял её следить за садом и, пока мы вместе выдёргивали из грядок сорные травы, рассказывал о силе растений, за которыми мы ухаживаем (я надеялся, она и правда станет травницей). Я научил её чтению, письму и танцам, которые знал сам. Я доставал для неё книги, ставшие доступными всем, у кого есть деньги, и краски, которыми она разрисовывала стены своей комнаты и лестничный колодец. Я приносил ей печенье и глиняные чашки с душистым медовым отваром, и мы садились на широком каменном подоконнике её спальни, чтобы встретить горящий над лесом закат. Я рассказывал ей про лунную кровь, чтобы избавить от страха внезапности, и расцвет дочь встретила с готовностью.
С годами она всё больше походила на меня самого. Только волосы были от матери, великолепные и рыжие, как вересковый мёд. Я не стриг их, лишь заплетал в косу, становившуюся всё длиннее. Даже когда дочь научилась плести её сама, она часто просила меня о помощи, и я подолгу чесал её деревянным гребнем, вплетая между прядей собранные ею в саду цветы.
В распущенные волосы она порой куталась, как в плащ из волнистого шёлка. Я помнил пору, когда тот струился до её талии, потом – закрыл худые колени, чтобы спустя пару лет достать до пят и опуститься ниже.
Я прятался в нашем хрупком счастье, как она – в своих волосах. И успел забыть: чтобы лишить её этой роскоши, достаточно нескольких щелчков ножниц.
Чтобы лишить меня счастья, тоже потребовалось немного.
Я хорошо помню день, когда всё изменилось.
Я вернулся из города с новой книгой и поднялся по лестнице её башни мимо нарисованных на стенах деревьев.
Дочь заплетала косу. Я думал, она привычно протянет мне гребень и попросит о помощи. Однако она посмотрела на меня, как не смотрела никогда – искоса, точно на выбредшего из чащи волка, – и изрекла слова, которых я ждал и боялся:
– Ты говорил, моя мать умерла. Где её могила?
Я не придал значения её любопытству. Оно казалось мне естественным: взрослеющий ребёнок задаётся вопросами, которыми прежде не задавался.
