В моей детской ещё голове не укладывалось, как можно быть столь бессердечной, чтобы вытолкнуть из дома и лишить заработка беззащитную бедную девушку в час нужды. Отвлекаясь от мрачных мыслей, я тогда долго наглаживал шёлковую кошачью шкурку, пока котята, ещё слепые, расталкивали друг друга в поисках молока.
Когда в другой раз я пришёл на конюшню, кошка встретила меня одна, беспокойно кружа вокруг ящика. На мой вопрос, где же её малыши, старик просто ответил:
– В реке. Надо было бы сразу топить, как родились, да вы с сестрой их так ждали, что решил дать вам на них поглядеть. Ещё три хвоста нам не нужно, у хозяйки с этим строго…
Он сказал это так, что меня замутило от осознания: старик, который казался мне добрым, который на моих глазах не раз ворковал со своими драгоценными лошадьми, не видит ничего зазорного в убийстве крохотных живых душ.
Я не решился сказать сестре, что сталось с нашими любимцами.
По особняку чёрными воронами, сбиваясь в стаи, кружили птицы других слухов. Вести об отцах и братьях кого-то из нашей прислуги, павших от рук врага так же, как пал отец моей сестры. Тревожные вести о торговых блокадах и поражениях наших союзников.
Белые воробушки ободряющих вестей о наших победах терялись для меня в тёмных мурмурациях иных известий. Император-узурпатор не был разбит, и все маленькие победы, приближавшие его падение, были от меня далеко. А люди, потерявшие близких, – рядом.
Хлопанье их незримых, неосязаемых крыльев преследовало меня. Оно – и порождаемый им гомон вопросов, на которые я не находил ответов.
В один из вечеров я взял гитару и отправился на любимый берег, чтобы заглушить песней и шелестом вод всё то в голове, что я не хотел больше слышать. Тогда землю укрыл снег, воздух звенел холодом, но мне было всё равно. Тепло особняка в тот момент душило меня так же, как запах роз прежде, чем я с ним свыкся.
Я добрёл до реки, сел на любимый камень и пел, пока карминовое солнце соскальзывало за горизонт, а сизая мгла спускалась с небес, покрывая мои коченеющие руки.
Сделалось почти совсем темно, когда я понял, что перестаю чувствовать струны. И тогда, поднявшись с камня и обернувшись, я вновь увидел тебя.
– Здравствуй, маленький рифмач, – сказала ты.
Ты стояла на ледяном мосту над чернильной рекой, сложив руки на парапете, так, что стало ясно: ты слушаешь меня давно. Мост рождался из пустоты и обрывался в неё же, не дотягиваясь до берега, где замёрзшим изваянием застыл я.
