Я прислушался ко второму желанию, что пряталось за воспоминаниями о чёрных воронах, которые незримо кружили по особняку.
– Я хочу постичь людскую суть. Хочу уметь заглядывать в людские сердца. Хочу видеть то, что люди пытаются скрыть.
В словах твоего ответа вновь снегом зашелестела печаль:
– Ты нравишься мне, маленький рифмач. Посему дам тебе совет. Не проси о том, о чём пожалеешь.
– Мне это нужно! – Я подался вперёд, к реке и к тебе, осипший голос срывался на крик лопающимися струнами. – Всё время я задаюсь вопросами: почему на свете происходит то, что происходит? Почему люди творят то, что творят? Как может добрый вроде бы человек хладнокровно убивать милых созданий? Как могут люди быть так жестоки друг к другу? Что толкает их развязывать войны и лить кровь себе подобных? Я хочу знать, что ими движет! Не может творить воистину великое тот, кто не понимает даже собственный род! Если эти вопросы перестанут терзать меня, я смогу творить по-настоящему! И мне… мне станет легче.
Шум моего дыхания смешался с твоим молчанием и молчанием реки.
В этом молчании я узрел, как мост сплетает прозрачные нити в ледяное полотно, выстилая его до берега, протягивая его ко мне. Изгиб твоей руки, приглашающий подняться к тебе.
Мост переливался красками северного сияния, отзываясь цветом на каждый шаг, пока я восходил по нему. Полынные и фиалковые сполохи расцветали под ногами трещинами света во льду.
Я приблизился к тебе, уже не решаясь перекрестить взгляд с твоим. Смотрел на твои пальцы, словно выточенные из снега: ты держала в них что-то острое, блестящее, прозрачное – не то снова лёд, не то стекло, не то зеркало.
– Я могу исполнить твоё желание, маленький рифмач. Тогда ты начнёшь видеть людей и мир во всей его неприглядной истине, – слова коснулись слуха с деликатностью и беспощадностью снега, пушинка за пушинкой погребающего тебя под собой. – На долю твою выпадут страшные испытания, а разум твой не сможет утешить ни слепая вера, ни любовь фанатика. Ты увидишь слишком многое, чувствуя слишком остро. Ты едва ли проживёшь долго, и жизнь твоя будет полна боли. Скажи: ты правда этого хочешь?
С бесстрашием юнца, которым я тогда был, и с его же глупостью я кивнул. И ответил лишь:
– Никому не ведом отмеренный нам срок.
Мне почудилось, что кто-то зовёт меня из тьмы на берегу, но я не осмелился обернуться. Я неотрывно глядел на зазубренный осколок в твоей ладони и слушал твой вздох, обдавший меня морозным ветерком.
