Внутри всё походило на мой дом, каким я его представляла себе, если бы меня спросили о нём. Вещи были на своих местах, но какие вещи?.. Те книги на полках – невнятного бурого цвета, без знаков на корешках. Та склянка – с невнятными вензелями на ярлыке вместо подписи.
Я не помнила дом настолько точно, чтобы Тропа могла воспроизвести всё.
– Подойди, милая, – послышался глухой голос из спальни, и я двинулась на него, в гостеприимный полумрак за распахнутой дверью.
Мама говорила, её в конце Тропы встретила бабушка. Отца поприветствовал и благословил дед.
Цель путешествия была не столь важна, как путь, но встреча с предками подводила черту.
Подходя к постели, на которую балдахином падали тени, я гадала, кто встретит меня. Отец? Тоже дед? Бабушка, погибшая у Круга прежде, чем я могла бы запечатлеть в памяти её лицо? Я всматривалась в силуэт в ворохе подушек, под одеялом пушистым, как сугроб, – такого у меня не было, но я всегда о таком мечтала.
– Сядь, – прошелестел тот, кто ждал меня.
Двумя руками, почтительно, как предписывалось, я поставила у постели корзинку с подношениями и положила рядом копьё. Кровать была выше, чем я её помнила, так высока, что я не доставала ногами до земли.
Только сев, привыкшими к полумраку глазами я наконец рассмотрела, кто же звал меня.
Я не успела ни вскочить, ни отпрянуть, прежде чем ты схватил меня. Я оказалась распростёртой в нагретой мягкой постели – под тобой, смеющимся над моими попытками освободиться, на волчьей шкуре, сереющей под отброшенным одеялом.
– Поймал, – сказал ты, удерживая мои запястья лучше кандалов. – Больше ты меня не прогонишь.
– Это ложь, – выплюнула я в губы, почти накрывшие мои, в последней отчаянной попытке противиться собственным грёзам. – Наваждение, которое вытащили из моей головы.
Ты улыбнулся – тёплый, близкий, такой
– Даже если так, есть ли разница, если оно похоже на истину?
И исчезло последнее, что нас разделяло, – и это было лучше, чем в грёзах, и происходящее сделалось истиной, ведь в неё так хотелось поверить. То, чего так и не случилось, свершилось, и всё, о чём мечталось, сбылось. Всё несказанное было высказано, вышептано, вычерчено на твоей коже, впечатано в губы касаниями, словами, всхлипами. Моё лицо пряталось в твоих волосах, укрытое от всех печалей, всех горестей мира; и исчезли все монстры, и там, где был голос волка, осталась лишь тишина.
После мы лежали, недвижимые и неделимые, пока солнце лило в окно полуденное золото. Впереди обещался целый день, полный безмятежности, а потом ещё дни, и ещё вечность. Можно сходить на охоту, прибрать дом, спрятать ненужное больше копьё…
…копьё.
Я нашла глазами звёздный камень, неуязвимый для всех мороков, для любой тьмы.
Вместе с ним снова нашла себя в ярком, сладком, как сахарные конфеты, забытьи.
Я села одновременно с тем, как по стене дома побежала трещина и поблекло солнце, растекающееся по полу. Кусок стены исчез, оставляя вместо себя черноту, скалящуюся кривыми зазубренными краями.
– Не надо, – сказал ты, поднимаясь следом за мной, а вокруг выцветали пастельные краски и жизнь, где не было войны и были мы, рассыпалась осколками за твоей спиной. – Ты можешь просто не думать о том, о чём думать не хочешь. Можешь просто остаться здесь. Со мной.
Я чувствовала тепло твоей руки на моей щеке – живое, ощутимое острее, чем я что-либо когда-либо ощущала.
– Закрой глаза. Забудь всё, что желаешь забыть. Не будет ни чудовищ, ни долга, ни потерь. Ты ведь хочешь этого.
Я знала: стоит закрыть глаза, и всё снова станет как было. Солнце, покой, наш дом.
Как было – и никогда не было.
– Хочу. Но я хочу того, чему не бывать. – Отстраниться от тебя было тяжелее, чем сдвинуть один из камней Круга. – Ты мёртв.
Разум вновь пытался отменить произошедшее, вытеснить его из памяти, подменить жизнью, где случившееся было просто кошмарным сном. Где можно делать вид, что ты всё ещё есть, просто по каким-то причинам мы день за днём никак не можем встретиться.
Впервые с лета я не поддалась ему, удерживая перед глазами воспоминания, наполняющие рот пеплом и горечью. Мать в залитом кровью плаще на пороге нашего дома после нового нападения. Мой крик, когда я осознала её слова. Небо над свежим курганом за деревней – тошнотворно голубое, отвратительно ясное.
Ты был здесь, со мной – и там, под курганом, не переживший очередной набат.
Я не видела этого. Я хотела бы быть там в тот момент – если не спасти тебя, то, по крайней мере, быть рядом, как с отцом. Так было бы больнее, но не осталось бы омерзительного ощущения собственной далёкости там, где мечталось о близости.
Я не знала, что ты уже мёртв, пока коротала время дома в обыденных мелочных хлопотах. Меня не было рядом – мне принесла весть мать, в тот день сражавшаяся рядом с тобой, как и должно Вождю.
Я не сказала того, что на самом деле так хотела сказать.
Я даже не попрощалась.
– Ты мёртв, – повторила я, делая реальным то, что так хотело притвориться сном.
