И твоё лицо плавится, как воск, во что-то страшное и отвратительное, с чёрными колодцами глазниц и чёрным провалом открытого рта. Ты тянешь ко мне руки, пальцы на них тоже тянутся, сами по себе, превращаясь в ветки из плоти, и я кричу, пытаясь отступить…
А потом ты исчезаешь вместе с ледяным дворцом. Остаются своды пещеры, отсветы белого пламени на камне, бешеный цокот копыт – и я, открывшая глаза, но неспособная шевельнуть и пальцем.
На грудь давит так, что тяжело дышать. Я не могу двигаться, но могу опустить взгляд – и увидеть тёмную тварь, сидящую на моих рёбрах, почти касающуюся меня звериным лицом. Она не человек и не зверь – что-то между; провалы глаз и рта, которые я видела на твоём лице, прежде чем проснуться, принадлежат ей.
Тело вновь обретает возможность двигаться, и стоит мне напрячь мускулы, чтобы подняться, как существо исчезает.
Я рывком сажусь. Всё тело ломит после сна на каменном ложе, но даже это лучше того, с чем я распрощалась во сне.
Четырёхлапые тени маячат вокруг костра мрачной сворой. Одна тварь – на груди Чародея, впивается взглядом в лицо, искажённое кошмарами; ещё одна – на олене, обхватывает пальцами-сучьями могучую шею. Волшебный зверь ярится у входа в пещеру, брыкается и встаёт на дыбы, но лишь выбивает тревожную дробь из холодных камней.
Я сбрасываю оторопь и непонимание, что делать и к кому кинуться первой. Я вижу, что твари держатся поодаль от костра, и творю такое же светлое пламя на ладони. Пальцы и язык путаются, заклятие выходит не сразу, но, когда выходит, я бросаюсь к Чародею, держа нежгучий огонь в руке, как полоску ткани.
Тварь остаётся недвижимой. Я пробую толкнуть её, но кисти проходят насквозь, тонут в темноте, из которой монстр пришёл и создан.
С губ Чародея рвутся стоны. В них – имена: одно незнакомое, другое – давно прочитанное, которое на миг снова лишает меня способности шевелиться.
Осознав, что тварь не стряхнуть, я падаю на колени – и толкаю того, кого она терзает.
Чародей пробуждается не сразу, а проснувшись, ещё мгновение остаётся неподвижным – так же, как я недавно. И тварь так же исчезает сама, стоит моему спутнику привстать с камней.
– Защиту у огня, – бросает Чародей, прежде чем кинуться к оленю.
Я трясущимися руками рисую колдовские знаки на камне, прямо перед монстрами, следящими за мной чёрными провалами глаз. Я остаюсь в круге света; стоит руке на миг оказаться в тени, и я едва успеваю отдёрнуть пальцы от тянущейся к ним лапы.
Это сбивает. Приходится начинать снова.
Я всё же довожу невидимый рисунок до конца, пока олень, со спины которого исчез незваный наездник, срывается в ночь и исчезает в ледяной тьме. Ещё немного – и Чародей садится рядом со мной.
– Он вернётся, думаю, – произносит он непринуждённо, словно мы собрались для чаепития. – Ему скрыться от них легче, чем нам.
– Кто они?
– Мэры. Пробуждаются по ночам, насылают сладкие сны вперемешку с кошмарами, питаются людским дыханием, через него выпивая жизнь. Должно быть, они гнездятся в этой пещере и кормятся жителями городка, что мы видели. Они не любят свет, но особо смелые и голодные…
Тьма ждёт прямо за границей круга света, пожирая нас взглядами. Я хочу, но не могу отвернуться.
Оставить их за спиной ещё страшнее, чем видеть.
– И что нам делать?
– Продержаться до утра. И не спать. – Чародей растирает ладони друг об дружку, протягивает их к пламени. – Как ты смогла пробудиться?
Он уделяет тварям не больше внимания, чем псам, ждущим кость под столом. Это успокаивает.
– Я увидела… кое-кого. Но всё было слишком хорошо, чтобы это мог быть не сон.
Эхо слов остаётся на губах полынной горечью.
В лице Чародея я вижу сочувствие, но вслух он говорит лишь:
– Ты прогнала его? Во сне? Единственный способ очнуться от наваждения мэры – прогнать её, – поясняет он в ответ на мой кивок, прежде чем сумрачно добавить: – Я вот не смог. – Пальцы, нагретые огнём, легко ерошат мне волосы. – Ты спасла нас, пташка. Спасибо.
Отеческий жест быстрый, как дуновение ветра, а слова – ещё быстрее. Но они вливают тепло в моё тело, окоченевшее от страха и зимы, и дают силы отвести взгляд от того, что ждёт в темноте.
– У меня был хороший учитель.
Улыбка проскальзывает и гаснет на его губах, как солнечный блик на воде. А я вспоминаю имена, злой силой вырванные вместе с дыханием из его груди.
– Вы звали кое-кого во сне.
Хотелось бы мне задержать солнце на его лице, не возвращать этими словами мрак в его глаза. Но я устала терзать себя любопытством, – особенно теперь, когда услышала, кого он звал.
Ответа мне не дают.
– Раз этой ночью нам нужно не спать, нам стоит говорить. – Я лукавлю, ведь едва ли смогу уснуть, когда рядом
– Ты же помнишь условия нашей сделки.
– Я не задаю вопросов. Вы рассказываете о себе только то, что за время путешествия сочтёте нужным поведать. Но скажите, я всё ещё недостойна вашего доверия?
Снова мелькает его улыбка, только теперь – блеском луны на стали:
