Сердце Маттео забилось от радости. Мысль о том, что вблизи Калина действует католический храм, наполнила его ликованием. Какое облегчение было бы исповедаться и причаститься!
Барон умолчал, что самозваный падре охотно отпускал даже смертные грехи, включая содомию. Незаконная торговля индульгенциями процветала: где-то же надо брать деньги на восстановление церкви.
— А как туда можно попасть? — Маттео умоляюще взглянул на барона.
— Я уже договорился с Леннартом, он нас отвезёт.
— Ах! — Маттео вскочил, зацепив париком пушистые яблоневые ветки, и обнял Эрика. — Как я вам благодарен!
Потревоженные пчёлы сердито зажужжали, а барону показалось, что неведомые насекомые с бархатными крыльями затрепыхались у него в животе. От этого хотелось ругаться или молиться, но он лишь похлопал Маттео по спине.
Отплыть на Смар удалось через несколько дней: Леннарт ждал подходящую погоду. Не зная, как объяснить отлучку учителю, Маттео ограничился полуправдой: сказал, что капитан Леннарт видел старую церковь на маленьком острове и пригласил их посетить святое место. Мазини не выносил морских прогулок и отказался от поездки. В последнее время он часто пропадал. Маттео подозревал, что у маэстро появилась любовница, как это неоднократно случалось во время их совместной жизни. К счастью, Мазини быстро пресыщался и возвращался к ученику помолодевший и с кипой исписанных нотных тетрадей. Женщины вдохновляли маэстро на сочинение новых опер, но не на создание семьи.
В день отплытия Юхан хлопотал с самого утра, обустраивая каюту для барона Линдхольма. Эрик привык к комфорту, и слуги разместили в крошечном помещении на юте мягкую постель и кресла. Украсили комнату ковром, а вино и съестные припасы спрятали в большом рундуке у входа. Барон похвалил Юхана и разрешил в случае морской болезни лежать на рундуке.
Маттео отвели откидную койку в каюте капитана: другого приличного места для молодого человека не нашлось. Но он был рад и этому, тем более, ночёвки на корабле не предполагалось.
Погода стояла великолепная: ясно и ветрено. Капитан дождался крепкого северного ветра, и теперь паруса двух мачт туго натягивались под боковыми порывами. Словно пританцовывая от нетерпения, лёгкая шхуна покинула гавань и взяла курс на зюйд-вест. Маттео стоял на юте рядом с Леннартом, с любопытством наблюдая, как пожилой капитан управляется со штурвалом. Пятеро матросов расположились на баке среди бухт корабельного каната. Как только «Фортуна» вышла из-под защиты скалистого мыса в открытое море, она легла на левый борт и понеслась по волнам, обгоняя крикливых чаек. Солёные брызги летели в лицо, Маттео держался за перила, ограждавшие ют, а ветер трепал его шляпу и парик, грозя сорвать с головы.
На палубу вышел барон. Он надел удобную короткую куртку и высокие ботфорты, уместные в морском путешествии более, чем вышитый камзол и туфли на каблуках. Он проворно взобрался на ют и, хлопнув по плечу Леннарта, приобнял Маттео, укрывая от ветра:
— Видите там, на мысу, мою крепость? — он указал пальцем на скалу. — Я скоро вернусь домой. Граф прислал мне письмо.
— Он простил вас? — воскликнул Маттео. — Какая хорошая новость!
— Он назначил аудиенцию. Я думаю, он хочет простить меня лично.
Маттео узнал очертания Верхнего города. На голой и неприступной скале возвышался причудливый дом Линдхольмов. Его современная часть — дворец с открытой колоннадой из белого песчаника, похожий на средиземноморскую виллу, — вырастала из каменного тела старого рыцарского замка, увенчанного толстой тридцатиметровой башней. Ничего более странного и прелестного Маттео в жизни не видел. Он разглядел цветущие заросли на скальных уступах под белым дворцом, окошки-бойницы на башне и даже зубчатый парапет на её вершине.
Маттео вспомнил утро, когда барон преподнёс ему янтарную Деву Марию, и внезапно ощутил, как крепко и уверенно его обнимают сильные руки. Это были чистые братские объятия, дарившие поддержку и защиту. Ничего плохого. Никакого греха.
Барон Линдхольм оставался для Маттео загадкой. Пылкий до необузданности, откровенный до бесстыдства, порочный до жестокости, и при этом — щедрый, великодушный, благородный. Маттео верил, что поможет барону справиться с греховной страстью, как верил, что силой молитвы сможет избавиться от постыдных снов, волновавших его слабую душу. Слава богу, только душу, но не бесчувственное тело! Его тело было надёжно защищено, и Маттео радовался, что хотя бы оно его не предаст. То, что он испытал, поцеловав Джино, никогда не повторится, и эта мысль приносила успокоение. А душу можно вылечить молитвой.
Он осознавал, как мало понимает барона и окружающих людей. Линдхольм прав, Маттео не должен давать советы обычным людям — живым и страдающим. Нельзя требовать жертвы, ничем не жертвуя взамен. Если хочешь, чтобы кто-то исполнил твоё желание, подумай, что у этого человека тоже есть желания.
