Это уже не барон сказал — это слова крестьянской девочки, познавшей в любви к кастрату лишь горькое разочарование. Маттео искренне жалел бедняжку, слишком чувствительную для этого варварского мира. Он был уверен, что она умрёт от горя, если её принудят выйти замуж за мужчину, которого она не просто не любила, а суеверно боялась. Маттео был готов на всё, чтобы ей помочь. Ради её свободы он собирался заключить постыдную и богопротивную сделку с бароном Линдхольмом, но сначала хотел причаститься и получить отпущение грехов. К счастью, в католичестве это практиковалось — отпущение будущих грехов.
Тевтонская крепость, построенная в незапамятные времена, сохранилась лишь частично, но функции свои выполняла. После тевтонцев ею владели датские, польские и шведские короли. Местный гарнизон не обладал большой военной силой, но, благодаря десятку артиллерийских орудий, мог угрожать проходящим кораблям и контролировать пути вдоль побережья. Русский военный флот, участвующий в Северной войне и блокирующий подходы к Риге, огибал остров Смар по длинной дуге. Осаждённая Рига ещё держалась, хотя до калинцев доходили тревожные новости. Неукротимый русский царь рвался на Балтику, как бешеный медведь. Одного Петербурга ему было мало.
Они пришвартовались у хлипкого деревянного причала. Капитан Генри Блом, седовласый вояка с пивным пузом и фиолетовым носом, радушно встретил гостей с «Фортуны». С большим трудом барон избежал торжественной трапезы в крепости.
— Мы спешим познакомиться с вашим знаменитым отшельником, герр Блом. Но уверен, капитан Леннарт с удовольствием посетит Смарские казармы. К тому же он привёз груз для солдат. — Заметив, что Блом оживился, барон добавил: — Нет, не девиц. Я видел бочки с солониной и пивом.
Эрик и Маттео в сопровождении Юхана, нагруженного провиантом и подарками для монаха-отшельника, двинулись по дорожке вдоль моря. Итальянские туфли увязали в песке, а треуголку, украшенную перьями, приходилось держать обеими руками. Барон поддерживал Маттео под локоть, иногда обнимая за талию. Ветер взметал с верхушек дюн тучи тонкого сухого песка, гнул чахлые берёзки и свистел в ушах. Только когда тропинка завела их в редкий подлесок, Эрик отпустил Маттео. По пути им встречались одинокие хижины, возделанные огороды и даже хутора в три-четыре домика. Из-за дюн, поросших диким камышом и карликовыми ёлочками, доносились заливистый детский смех и плеск воды. Самые смелые уже купались. Смар оказался не так безлюден, как думал Эрик.
Церковь они увидели издали — стройную гранёную башенку с позеленевшей от времени колокольней и приземистый неф с готическими окнами, в которых кое-где сохранились цветные витражи. Стены церкви с одной стороны закрывали хлипкие леса, а с другой она была заботливо побелена и сверкала на солнце девственной белизной.
Маттео остановился перед низкой дверью из резного дуба и спросил Эрика:
— Вы пойдёте со мной?
— Да. Конечно.
— А я не пойду, — заявил Юхан.
Рядом с католиками он становился ревностным протестантом, хотя редко посещал кирху.
— Жди нас здесь и не вздумай исчезнуть, — приказал барон и распахнул входную дверь.
Внутри царили сумрак и прохлада. Ряд каменных колонн, освещённых косыми солнечными лучами, уводил к апсиде, где белел скромный алтарь. Пахло ладаном и воском. Маттео сдернул шляпу и поискал глазами кропильницу. Обмакнув пальцы в воду, он перекрестился. Медленно двинулся к алтарю, зачарованно глядя на большое потемневшее распятие. Двухметровый Иисус висел на кресте, склонив голову на грудь и скрестив иссохшие ноги. Правый бок его кровоточил, хотя барону показалось, что кто-то подкрасил деревянную фигуру. На алтаре Маттео увидел старинную дарохранительницу и бухнулся на колени, молитвенно соединив ладони и шевеля губами.
Барон не стал ему мешать и отошёл за колонну, разглядывая сохранившуюся мозаику на полу и разноцветные витражи, отбрасывавшие красные и синие тени на спину молящегося Маттео. Где-то под крышей ворковали голуби, эхо усиливало и разносило их нежное воркование по всей церкви. Строгое, почти торжественное спокойствие святого места отличалось от будничной обстановки лютеранских кирх, и барон почувствовал невольный трепет, который, впрочем, быстро испарился, когда из ризницы вышел гигантский негр.
Капюшон скрывал его лицо, но крупные мозолистые руки и босые ноги, торчавшие из-под старой выцветшей рясы, выдавали происхождение монаха. Он подошёл к Маттео и что-то хрипло спросил на испанском языке. Барон понял всего несколько слов, но Маттео ответил монаху на причудливой смеси итальянского, испанского и латыни. Затем порывисто обернулся к Эрику, вставая с колен:
— Это падре Ансельм из ордена августинцев. Он согласен отслужить мессу и причастить нас. Но сначала мы должны исповедаться.
— Я не готов к исповеди, синьор Форти. Но если падре не возражает, я послушаю мессу без причастия.
